Чтение онлайн

Она перестала говорить, чтобы поцеловать меня. Она не отрывала взгляд от моих голубых глаз.

– Я всегда буду с тобой, Антоша, потому что ты об этом меня попросил. Ты попросил, чтобы я тебя осчастливила, и я это сделаю, не переживай, ведь я же люблю тебя.

Я стою у входной двери, провожаю взглядом девушку. Она умерла в компании промокших пачек амфепрамона. Полиция когда-нибудь будет здесь. Это девушка умерла без моего участия. Я никогда не был в этой комнате.

Я стою у комнаты в гостинице. Саша говорит:

– Если жилец будет в комнате, то не переживай, просто чувствуй себя как дома.

– В смысле будет в комнате? Разве мы не пришли, чтобы ограбить её?

– Да успокойся. Ты знаешь всё о ней, так что разберёшься.

Я вхожу в комнату.

Солнце отражается в чае. Такое яркое и такое тёмное. На небе нет облаков. В кружке голубого цвета, на которой нарисована улыбка, в которой концентрат уже остывшего зелёного чая настолько велик, что на дне он обладает едким кисло-горьким вкусом, находится чайный пакетик, он и придаёт такой вкус чаю, после держания его в кружке около двадцати минут.

Саша должна скоро прийти.

Солнце становится всё больше; оно медленно становится красным гигантом, но ведь ещё рано. Люди на улице видят лишь голубое небо, а я лишь скорую смерть на всей земле. Солнце поставит точку в нашем прогрессе. Все труды наших предков канут в пучину. Все гении всех людей вместе взятых бессмысленны перед смертью. Почему люди строят из себя гениев, когда настоящие давно мертвы? Почему люди поклоняются богам и желают получить их благословление, когда разумнее будет получить гений того, кто создал колесо, чтобы использовать его на благо человечества, чтобы создать мир абсолютных людей. Но сейчас это уже всё бессмысленно. Я разрываю масляную плёнку чая, ведь это так интересно. Это интереснее, чем то, что происходит вне кафе. Зачем мне смотреть в лица тех, кому наплевать на мир.

Я отпиваю немного коричневатую жидкость, имеющую терпкий, горьковатый вкус и едко-кислое послевкусие. В кафе входит мужчина, на вид лет сорока семи, который подмечает меня, единственного человека, сидящего в тёмном помещении, подходит ко мне.

– К вам можно подсесть?

– Пожалуйста…

Человек, одетый в цилиндр, серое пальто, под которым бежевый не заправленный свитер, чёрные брюки, снимает головной убор, под которым были короткие волосы, гусарские усы, голубые глаза, после пальто и вешает верхнюю одежду на вешалку рядом.

– Вы знали, что мужчины должны снимать головной убор при входе в помещение?

– По-вашему, я не соблюдал этикет?

– Вы несколько припозднились и сняли его не при входе в помещение.

– По-моему, вы довольно экстравагантны, но всё же, к вашему сведенью, головные уборы снимают, чтобы проявить уважение к лицам, в нашем случае я подошёл к вам.

Мужчина разумный и понимающий делает заказ у официанта, появившегося из ниоткуда. Можно заметить, что когда взор человека, сидящего напротив, падает на меня, то он начинает улыбаться.

Я смотрю в окно на солнце, его периметр стал оранжевым, по сравнению с обычным, однако центр всё такой же белый. Рядом со зданием расположена машина, на которой приехал мужчина. Он ждёт свой заказ, параллельно смотря на меня. Он говорит:

– Этот вечер, эти оранжевые тона, наполнившие город, настолько прекрасны, что хочется лишь дивиться такому. Вы так не считаете?

Я молчу, молчу не только сейчас, но ещё когда говорит он. Я хочу, чтобы он услышал мои вопли в тишине, но он не реагирует. Я кричу:

Ад наступает, дьявол делает шаги, а вы так быстро смирились?

Мужчина замечает:

– Вижу, вы много съели печенья, вам они нравятся?

Мой заказ: зелёный чай, три печеньки.

– Печенье, сделанное из сдобного теста, очень вкусное, так в нём ещё есть множество кусочков довольно качественного шоколада. Будто вкус детства, и почему же тогда мне они не должны нравиться?

Пауза. Я кричу:

Почему все такие безрассудные?

– Вы ненавидите кого-нибудь? – спрашивает мужчина.

– Что это ещё за вопрос?

– Я просто интересуюсь…

Она спрашивает:

Кого ты ненавидишь?

Ответ:

Бога.

– Думаю, скорее всего, это будет отец. – отвечаю я.

– И почему же?

– Ну, он убил мою мать, и с тех пор я совсем один.

Из мужчины вырывается смешок, я предпочитаю делать вид, что этого не заметил.

– А ваша мать, в смысле, кем она для вас была?

– Она была очень хорошим человеком, хотя мне трудно об этом говорить, я почти ничего не помню.

Он всё также неумело пытается скрыть смех, я всё так же этого предпочитаю не замечать. Он говорит:

– Ладно, думаю, раз ты так говоришь, значит так оно и есть. Всё же дети должны нести правду, которую им гласили родители.

Пауза. Я молчу – бессмысленно что-либо кричать. Он никогда ничего не услышит. Он говорит:

– К слову, вы слышали про проникновения к квартирантам, у которых крадут лишь аноректики?

– Да. Что-то подобное видел в газете. Человек обчистил уборную популярной модели и при этом сделал вид, что она просто наелась таблеток до такой степени, что сама раскидала флаконы по комнатам.

– А после она просто исчезла.

– Ну, это громко сказано, всё же, в газетах говорится, что она уехала за границу.

– А вы верите во весь смрад, что пишут в газетах?

– Нет. Жаль, что полиция не думает работать над этим делом.

– Конечно, жаль, но всё же может у них просто много работы.

После его слов я отворачиваюсь в окно, вижу Сашу, прилипшую к окну. Я говорю мужчине, который выглядел так, будто явно хотел позадавать ещё парочку вопросов:

– Извиняюсь, но мне пора…

Я ухожу, оставляя за собой чашку недопитого чая. Я дохожу до двери, которую мне открывает мужчина старых лет, мы обмениваемся оценивающими взглядами и расходимся.

Главная причина, из-за которой я всё ещё здесь, – это невидимые барьеры.

Я стою на крыше семиэтажного жилого дома, вход в подъезды которого закрыты. Крыша здания замурована, в котором сейчас люди занимаются повседневными делами. Кто-то, например, моет посуду, кто-то убирается в квартире, кто-то социально расслабляется, однако никто не задумывается о том, что я намерен покончить с собой. В прямом смысле никто. Никто из жителей дома, на котором я сейчас нахожусь, никто из жителей соседних домов, которые могут увидеть меня, сидящего и курящего на краю крыши, из окон, никто из прохожих на улице, которых в данное время суток немало, не соизволил даже посмотреть на меня, не говоря уже о спасении, в котором я не нуждаюсь. Я похож на человека, который всем заявляет о том, что собирается совершить самоубийство, чтобы в итоге получить внимание других, стоя на краю крыши, однако я не такой. Я желаю своей кончины, ведь это иллюзорное небо сводит меня с ума, оно так сильно рябит в глазах, что смотреть на него становится невыносимо. Я был бы даже не против, если бы в меня выстрелил снайпер или же какой-то человек подошёл ко мне сзади и столкнул бы меня, протолкнув через барьер, с крыши, но моим желаниям не сбыться.