Чтение онлайн

Но поистине поразительным является то, что распространение имени Цезаря совпадает с распространением европейского господства над миром. Когда Фридрих Гундольф сказал о переходе от республики к единоличному правлению Цезаря, который символизировал переход через Рубикон, что с этого момента можно говорить о мировом значении Европы, то потеря этого значения после исчезновения колониального господства и перемещения политического руководства из Европы совпадает с прекращением последних воздействий, исходящих от имени Цезаря.

Как и эти параллели, в истории имени Цезаря есть и другое, что дает повод для размышлений. Имя человека в данном случае становится политическим понятием. Когда язык ищет новое слово для обозначения положения, звания, сана, он дает понять, что речь идет о чем-то, чего до сих пор не было, а имеющиеся языковые средства недостаточны. Но это новое слово не является обозначением ранга, как, например, король, герцог, консул, дож и другие титулы правителей. Оно обязано своим происхождением не теоретическим соображениям и не происходит от требований политической программы, как президент или Председатель Верховного Совета. Своеобразие данного явления состоит в том, что имя человека стало определением политического понятия. Это может обозначать только одно: новое, для названия которого язык ищет новое слово, ранее неизвестный вид власти не являются плодом политических спекуляций, язык не возводит его к положению, занимаемому Цезарем, а только к величию и достижениям человека. Новое появляется на свет не как мысль, не как теория, а воплощается в одном человеке — Цезаре. Цезарь не учил этому новому, он также не руководил им, как это делали те, кто после него унаследовал его имя. Цезарь был тем, что впредь будет называться его именем. В личности Цезаря, в его существовании родилась идея и форма власти, которая два тысячелетия казалась максимумом, чего мог достичь человек.

Рассмотрение истории развития значений имени Цезаря дает важные отправные точки для оценки феномена Цезаря. Воздействие, исходящее от его личности, ярко проявляющееся в истории его имени, становится понятным при двух условиях: нужно показать, в чем состоит политическое новшество, воплощающееся в личности Цезаря, а также выявить, в какой мере это новшество является западноевропейским явлением.

Когда 13 июля 100 г. до н. э. родился Гай Юлий Цезарь [1] , римский мир претерпевал изменения, в которых ему самому предстояло принять решающее участие. С тех пор как Римом коллегиально управляли ежегодно сменяющиеся два консула, он был демократической республикой, управляемой аристократией. Если сначала власть принадлежала патрицианским аристократическим фамилиям, то с течением времени плебеи, то есть свободные крестьяне, в частноправовом отношении равные патрициям, но политически ограниченные в своих правах, завоевали равноправие; наиболее экономически сильные плебейские семьи начали занимать руководящие должности и образовали вместе с ведущими патрицианскими семьями новый аристократический слой — нобилитет. К нему принадлежали семьи, которые поставляли высших годичных магистратов, их члены заседали в сенате. Первоначально сенат являлся собранием политически опытных людей и был консультативным органом при консулах. С ростом римской сферы власти возросло также и значение сената. Так как сенат набирался из бывших выборных чиновников, а они происходили из избранного круга нобилитета, он представлял собой средоточие политического опыта и мудрости в Риме и столетиями держал в своих руках фактическое руководство Римским государством.

Ведущее положение этих семей поддерживалось широко развитой системой клиентелы. Экономически слабый человек переходил под покровительство члена правящих семей — патрона, который оказывал ему поддержку и представлял его интересы. В качестве ответной услуги патрон мог рассчитывать на то, что клиенты поддержат его кандидатуру на выборах и при голосовании его предложения, а также приумножат престиж своего патрона публичным изъявлением верности. Эта структура политической жизни Рима обеспечивала неоспоримое доминирующее положение правящих семей нобилитета. Настоящие политические баталии разыгрывались собственно между правящими семьями.

Очень редко так называемому новому человеку (homo novus), то есть тому, чьи предки не были консулами, удавалось проникнуть в круг правящей аристократии и подняться до консула. Но эти немногие все без исключения происходили из аристократии провинциальных италийских городов. Этой структурой политической жизни объясняется то, что вожди оппозиции против единовластия ее сенаторских семей, представители народной партии, которые назывались популярами [2] , в отличие от представителей аристократической партии оптиматов, происходили тоже из ведущих семей.

В эту политическую организацию под руководством сената Рим объединил сначала всю Италию, то есть Апеннинский полуостров без долины По. Объединенная таким образом Италия выдержала испытание Пуническими войнами, борьбу не на жизнь, а на смерть с Карфагеном. Битва при Каннах во время Второй Пунической войны поставила Рим на грань катастрофы. Результатом этих войн было присоединение к Римской империи в качестве провинций Сицилии, Сардинии, Корсики и большой части Испании и, наконец, самой пунийской метрополии Африки, которая приблизительно соответствует современному Тунису. Кроме того, Рим завоевал долину реки По и несколько гаваней в сторону Испании.

Во всемирно-историческом аспекте объединение под властью Рима западного Средиземноморского бассейна означало вытеснение восточного влияния из этой части Средиземного моря. До того времени пришедшие из Азии этруски владели Италией от Альп до Кампании и Корсики, а Карфаген, основанный финикийцами, владел Северной Африкой, Сицилией, Сардинией, Корсикой и Испанией. Обе державы остановили греческих колонистов на Западе, и борьба между греками и пунийцами за Сицилию, несмотря на успехи греков, в конце концов закончилась тем, что пунийцы захватили большую часть острова. Эти командные позиции Востока на Западе были уничтожены Римом, и приблизительно с 200 г. до н. э. он уже владел восточным Средиземноморьем. В течение второго века до нашей эры Рим присоединил к своей империи всю Македонию и Грецию и, унаследовав провинцию Азия в Пергамском царстве, получил большую часть Малой Азии. Будучи сильнейшей державой того времени, Рим занял неоспоримое господствующее положение в восточном Средиземноморье.

Это внешнеполитическое развитие имело далеко идущие внутриполитические последствия. Затяжные сражения Второй Пунической войны принесли Риму и Италии большие, почти невозместимые людские потери, к тому же последовали новые военные действия. Но еще более решающим было то, что из-за длительной военной службы те, кто выжил, отвыкли от унаследованной земли и крестьянской жизни. Одновременно конкуренция дешевого заморского зерна уменьшила рентабельность крестьянского хозяйства. В Италии прогрессивно снижалось число свободных крестьян. Появились латифундии, крупные предприятия по разведению скота или по производству масла и вина. На них вместо свободных крестьян работали рабы. Земля обезлюдела, бывшие крестьяне устремились в Рим и образовали там постоянно растущий слой городского пролетариата. В свою очередь, на Рим оказывало большое влияние знакомство с эллинистическим [3] восточным миром, а также победы и завоевания в этих странах.

Вместе с греческими посланниками, заложниками и рабами в Рим хлынула волна греческой культуры и образования. В высшем аристократическом обществе началось активное усвоение греческой культуры, появилось стремление к хорошему образованию и ознакомлению с гуманистическими идеями. Но увлечение всем греческим не всегда было благотворным. Римляне усваивали внешние достижения греческой цивилизации, в том числе и отрицательные, не имея понятия об истинных культурных ценностях. Например, пропьянствовать всю ночь называлось тогда «жить на греческий лад» (pergraecari). Многие римляне, в том числе и принадлежащие к нобилитету, видели только богатства и предметы роскоши, прибывающие в Рим из восточных провинций, что способствовало пышному расцвету римского национального порока — корыстолюбия.

Кроме того, все отчетливее давало о себе знать, что унаследованные военные и политические институты, созданные для общинного государства и ранее оправдавшие себя на практике в администрации и обороне Италии, больше не удовлетворяли потребностям сильно разросшейся империи. Управление провинциями поручалось бывшим годичным магистратам (проконсулам, пропреторам), что часто было вожделенным источником для обогащения. Налоги с провинций взимались в форме налоговой аренды, то есть доходы от налогов провинций сдавались в аренду предложившим высшую цену. Арендаторы старались возместить за счет провинций арендный взнос с прибылью, такими операциями занимались в первую очередь представители всаднического сословия. Это сословие было следующим за сенаторами, и так как тем запрещались финансовые операции, капитал скапливался у всадников.