Сожженная рукопись
Шрифт:
Но люта да скора случалась расправа. В старину на Руси за лошадку-кормилицу на кол садили. А после «скамееч-ника» по-другому убивали. Тятю не раз имали на ярмарке да били. Но живуч да ловок родитель был. Умел увёртываться от зуботычин да пинков – распуститься, как плеть, и дохлым прикинуться. Отлежится и снова за своё. Да у верёвки той один конец. На их глазах забили тятю. Мать держала сынка, не пущала. Толпа как кровь почует – жалости не жди. Били его мужики, били, аж задохлись, и вор уж не шевелится – дохлым прикинулся. Но тут весёленьки, пьяненьки подоспели: «примочку ему на пуп!» – заорали, подняли тятю, подташшили к столбу, привязали и охабачи-ли оглоблей по брюху. Нутро порвали толды и разошлися. Мать подбежала, а он и вовсе неживой. Глаза навыпучку, из брюха кишки с кровью. «Я их, козлов бородатых, не одного жизни лишил», – скрежетал зубами красный от злобы и водки Бык. Тяжела доля вора, да сладка удача. Чуть боязно, да гуляй после и радуйся. Но советска власть всё дело нарушила. Лошади топерь колхоз-ны, сопри её, и сбыть некому. А где «ярманки» гудели – столбы одне торчат да «перекати поле» с ветром играт. Теперь ещё шибче Бык возненавидел советскую власть. На «домушника» вот перестроился и подельников нашёл – Братишек…
Поначалу Онька путал их – так похожи. Но не братья они были – кореша. И похожи больше не лицом, а норовом, золотыми фиксами. Наколки по телу: «Не забуду мать родную», марухи с грудями, кинжалы, карты.
Не забуду мать родную – это не мама, которая их родила, а тюрьма. Но понастоящему-то никто из них и не чалился, так, в ДОПре волынили. Откуда их за пролетарское происхождение каждый раз «отпущали».
Пришла зима, а пальтишко лёгкое, рубаха еле застёгнута, папироска с краю рта, чтобы с другого – поплёвывать. Да как-то подплясывали, горбились, словно прятались в себя. А то присаживались на корточки, будто нужду справляли. То зло молчали, а то спорили, вот-вот за «пёрышки» схватятся. Но перед своим паханом Быком как шестёрки, без шороха ошивались. Онька поначалу пугался, пока не понял это их представление. Страшно здесь последним стать – с ним что угодно сделают, опустят. Вот и надо всё время силу выказывать, чтоб выше всех приподняться. Но Оньке-огольцу повезло: его пахан Бледный – всем паханам пахан.
После дела артель «гудела». Начиналась его фраерская работа, он сбывал краденое. Самое простое дело. Так казалось, да не так оказалось. Братишки, поигрывая финками, объясняли, как держать «язык за зубами», на кого валить, если что. Вспомнили, между прочим, как пришили одного уже в лагере за то, что раскололся, сука, завязал. Остальное смекай сам. Базар уже знаком. Важно не напороться на сыска-рей. Развернуть, показать товар кому надо, не продешевить, сбыть, а то и всучить «куклу».
Жизнь кувыркалась по своим законам. И быть бы Оньке домушником. Для начала – форточником, постоял бы на «стрёме», познал бы секреты запоров, а там и от мокрухи не уйти. Спас его снова Бледный. Глядя со стороны, можно подумать, что забавляется пахан с пацаном, играя с ним в картишки. Нет, он натаскивал его, как волк волчонка. Играя в очко, набирал себе каждый раз двадцать одно. Считая колоду, мог насчитать сколько угодно. То же самое можно делать и с деньгами. Пахан готовил себе подельника. Но не в этом была причина – судьбы их были схожи. Бледный видел в этом смышлённом мальчугане самого себя. Вот и прикрыл его собой. Да и Онька теперь был уже не тот вахлак с деревенским оканьем.
Киска
Есть женщина – подарок неба,
В любовь и грех играет,
Даст умирающему хлеба,
Уйдет – навек тоску оставит.
Нередко Бледный исчезал. Перед этим тщательно готовился. Завязывал галстук, бриллиантовые запонки, булавки, дорогой одеколон. А возвращался не похож на себя, как пьяный, не замечая ничего вокруг. Это он слушал симфонию. В другие разы приходил тоже не похож на себя, как выжатый лимон. Выкладывал из карманов деньги, будто бумажки после сортира. Это, как он говорил, наказывал совдеповских товарищей. Деньги, выигранные с «передёргом», легко проигрывал в своём кругу. После пахан стал брать на все эти спектакли и Оньку.
Перед этим тихая, как мышка, женщина приносила батистовые рубашки, накрахмаленные воротнички. Андрюша тоже обряжался по-городскому. Путь их начинался с вокзала. Брали пролётку и подкатывали к центральной гостинице. Тяжелые медные ручки дверей блестели. Швейцар, что-то сунув себе в карман, по-старинному кланяясь, приглашал. Мраморные марши закрыты ковром, поперёк – блестящие прутья. «Из Москвы…» – слышал Онька почтительный шёпот.
«Ваш кабинет на втором этаже», – подбегала к ним горничная в белом передничке.
Окна глядели на широкую улицу. Напротив – «Колизей», сейчас там крутят кино. На фанерном щите местный художник остановил один кадр трагической любви: красивая женщина и злодей мужчина. И, говорят, кино скоро будет говорящим. Удивительно. Рядом с «Колизеем» – рыбный магазин. На фанерном щите улыбается огромная рыба. В магазине стеклянные аквариумы. Говорят, при нэпманах в них плавала живая рыба.
А люди по улице всё шли и шли, лошадки, цокая копытами, легко тянули повозки. Вот появился мужик в зипуне с ведром и метёлкой – убрал катыши. Вдруг прохожие вздрогнули, расступились. Это испугал их автомобиль своим сигналом: «аыыа, аыыа». Медь телефонного аппарата тоже надраена. Бледный поднял трубку.
«Квартиру Барышниковых, – приказал он. – Киска?! – продолжал совсем другим голосом. Трубка что-то стрекотала. – Нет, сегодня не могу, задержусь, совещание. Завтра непременно».
На сегодня дела закончены, спускаются в ресторан, нет, не пьют – хорошо и вкусно едят. Завтра тонкая работа. У Андрюши хорошие руки, мгновенная реакция, память. Бледный доволен.
Морозно, а Бледный в модельных штиблетах, садятся в пролётку, хотя квартира Барышниковых неподалёку. Дверь обита войлоком и кожей. На закрашенной медной табличке можно разглядеть надпись: «Горный инженер Катаев».
В приёмной встречает прислуга, она потомственная – осталась от прежних хозяев. В гостиной накрыт стол, гости слегка пригубили и закусили, прошли в кабинет хозяина. Игривая хозяйка, жена важного гостя и Андрюша играют в подкидного дурачка. Андрюша «дурачок», дамы сочувственно смеются.
В настоящей игре Онька не участвует. Он студент, на практике, дядя взял его с собой в командировку.
«На счастливую карту не надейся, – наставлял Бледный. – Она выпадает на равных. В картишки с крапом, наколками, передвижным очком сыграет и дурак. В карты выигрывает умный. Но это с равными – лоб в лоб. Подлых не жалей, играй на верняк». Как играть на верняк, Онька уже умел. Усвоил он и сочинённые Бледным приёмы тасовки колоды и сброса. Фокус можно разгадать, но не увидеть, не доказать. А с умным помощником ещё легче. Одними глазами, вздохами можно передать сотню ценных знаков. А у высокого мастера пальцы чувствуют и лицо карты. Кожа на подушечке пальца тонкая – срезается. Играли молча. Напряжение незримого поля страстно сжимало тело.
Незаметно заходила хозяйка, как называл её Бледный по телефону – Киска. Красивая изящная, голубоглазая, держа длинную папиросу, наблюдала за блюдом с деньгами. Вот банк перекочевал в карманы Бледного, и хозяйка ласково и капризно приглашает к столу. Расточительный хозяин угощает редким коньяком.
«Ну что ты, Васька, пристал к Николаю Павловичу, у него же язва, врачи запретили», – ворковала хозяйка. Васькой она называла мужа, но любимого кота величала Василием. Язва – был обман. Пахан наставлял Оньку: «Игрок не нюхает, не пьёт, не курит».
«Николай Палыч, инструмент настроили», – сообщает хозяйка. Бледный, спасаясь от угощения, пересаживается за пианино. Его умелые пальцы извлекают сейчас простые барабанные звуки. Осмелевшая от выпитого жена важного гостя подошла и, облокотясь на «инструмент», изготовилась петь. У неё оказался дикий сильный голос. Лиса с двумя головами подпрыгивала на её крутой груди.
«У вас прекрасное сопрано, – искренне удивился Бледный. – Я вас сведу с преподавателем». Однако игрокам не терпелось снова сесть за карточный стол. Хозяин, важный гость и его товарищ снова проигрывали. Бледный удивлялся своей удаче: «Мне почему-то сегодня везёт». Васька вторую половину играл совсем невнимательно – сказывался удивительный коньяк. Во второй раз он заходил в спальню, возвращаясь с оттопыренными карманами. Эти деньги лежали в портфеле, рассыпанные, он не успел их разложить по пачкам. Работая на стройке прорабом, приписывал рабочим. Половину они отдавали ему. Васька – широкая душа, жил неплохо во все времена. Родом откуда-то из-под Одессы. Работал на камбузе, «мыл ложки». А с семнадцатого года перепробовал все должности, быстро поднялся вверх. Он не был партийным, но «косил» под него. Носил френч с галстуком, галифе, сапоги с мягкими брезентовыми голенищами. Помогала осанистая внешность да удивительное время. И вот снова в дверях появилась Киска, когда все деньги игроков стали собственностью Бледного. «Вася, идём спать!» – капризно приказала она. Бледный с сожалением сгрёб остаток выигрыша.
Утро в гостинице
Что совершенней может быть в природе,
Чем тело женщины во цвете лет?
Но счастье прячется в колоде,
И на руках той карты нет.
Онька только разоспался, но что-то заставило его проснуться. Разлепил глаза, увидел, почти ослеп: Киска, уронив шубку, надвигалась на Бледного. Она не походила на ту вчерашнюю. Глаза искрились через вуаль. Чёрная мушка над полной губой вздрагивала, прозрачное лёгкое одеяние плохо скрывало тайны женщины. Грудь подымалась, поясок плавал на бёдрах. Она бы упала, если б Бледный не подхватил её. Онька отвернулся, поспешно оделся и вышел.