Чтение онлайн

И вот однажды утром вопросы участников семинара оказались направленными на «природу» просветления. Я начал задавать вопрос относительно страха и просветления, когда Рамеш внезапно остановил меня на полуслове, сказав: «Это все ваша фантазия!» Такие простые слова, но внутри меня что-то произошло, и я почувствовал, что вселенные распались. У меня было предельно четкое ощущение, что я проваливаюсь в бесконечное пространство и что мне не за что зацепиться. Внешне это проявилось в том, что я был безмолвен и ошеломлен, внутри же я испытывал потрясающее откровение света и расширения. Тот фундамент, который я принимал за свое «я» и который служил внутренней отправной точкой, был разрушен и заменен сияющей пустотой.

Это состояние было одновременно необычайно глубоким и до абсурда бессмысленным. Позже в моем уме родились стихи, которые начинались словами: «Когда был нанесен окончательный удар, никто не упал…»

Я провел остаток ритрита, работая на кухне и гуляя по пустыне, вместо того чтобы посещать беседы. Я испытывал сильное желание быть рядом с Рамешем, но слушать всю эту бесконечную концептуальную болтовню было выше моих сил, поэтому я «урывал» себе «даршан» во время перерывов и его прогулок. (И до сих пор, при всей моей громадной любви к Рамешу, я не думаю, что смог бы высидеть все его беседы.)

Со временем мне все чаще казалось, будто во мне набирает силу неистовый внутренний ветер. Мой ум вырвался из хватки старых представлений и образов, которые прежде наводняли его. Открытие постоянной «непривязанности» и «отвлеченности» подарило мне абсолютную свободу, которую я не утратил и поныне.

Перед отъездом я спросил Рамеша, не подумает ли он о приезде в Сиэтл с беседами в следующем году. К моей радости, он ответил: «Не только подумаю, но и с удовольствием приеду». В течение последующих лет я принимал его у себя в Сиэтле, ездил к нему в Индию и смог поближе узнать его в личном плане.

Я понял, что встретив Рамеша, я вернулся домой. Весь процесс поиска внезапно завершился, и все вопросы исчезли. Рамеш – мой друг, мой отец, мой гуру. Рамана Махарши привел меня к Рамешу, а Рамеш открыл для меня дверь. Иногда я ощущаю бесконечное изумление по поводу проявления Божественной Милости и абсолютной непредсказуемости этой безумной жизни. Милость в конечном итоге привела меня через все эти многочисленные путешествия к этому необычному человеку из Индии, которого я так сильно люблю и который так много дал мне.

Обстоятельства последних нескольких лет не позволили мне лично посетить Рамеша, но он всегда живет в моем сердце, так же как и моя благодарность ему. После нашей последней встречи в Бангалоре возникли эти слова:

Пусть и тебе повезет быть «поставленным на место» кем-то подобным Рамешу.

Гарри.

Примерно лет за семь до знакомства с Рамешем я пришел к следующему выводу. Если цель – обретение постоянного счастья, то наибольший смысл имеет приятие. Если есть приятие всего, несчастья быть просто не может.

Однако проблема была в том, что во мне лично не было ни грамма приятия. Я по-прежнему делал различия между приемлемыми вещами – теми, которые были приятны, – и неприемлемыми, теми, которые причиняли боль.

Заметив в себе эту особенность, я разработал план, который, как я надеялся, поможет мне легче войти в «режим приятия». Я начал с того, что попытался принять тот факт, что я не склонен к приятию. После двух недель упорных усилий, направленных на достижение желаемого результата, стало очевидным, что все эти усилия бесплодны. Поэтому я отказался от любых дальнейших попыток в этом направлении.

Сама идея стремления достичь приятия – ловушка нашего эго, из которой нет никакого выхода, поскольку само действие, предпринимаемое для достижения чего-либо, – это усилие, направленное на изменение, а не приятие того, что есть. Поэтому попытка достичь приятия, – это неспособность принять неспособность принимать. Таким образом, по самой природе такое усилие обречено на провал. При истинном же понимании, то, что происходит, просто происходит, а то, что есть, просто есть; и никакие намеренные усилия не предпринимаются для того, чтобы изменить То-Что-Есть. И все видимые изменения, которые происходят, просто свидетельствуются и принимаются.

В данном конкретном случае приятие того, что такие действия тщетны и, следовательно, должны быть отброшены, было лишь осознанием самой тщетности. Оно сопровождалось ощущением собственного бессилия и разочарования. При истинном же приятии, которое часто описывают как самоотдавание, ничто не кажется тщетным, и поэтому не бывает разочарований.

Поскольку приятие в высшей степени неприемлемо для эго, индивидуум – как раз и представляющий собой это эго – не способен оценить то, что происходит во время постепенного зарождения приятия. Тонкость приятия в том, что его присутствие может остаться незамеченным самим индивидуумом. Примерно через год после встречи с Рамешем в моей жизни начался длительный период сильных физических и ментальных страданий. И, что было совсем на меня не похоже, присутствовало невероятное приятие всего происходящего. Вначале я даже не заметил этого, а затем начал постепенно осознавать это, и реакция на данную ситуацию была крайне необычной. Люди, знакомые со мной и моим текущим состоянием, выражали изумление по поводу происходящего.

Для меня это был приятный, но непостижимый сюрприз. Мне и в голову не приходило, что это каким-то образом связано с учением. Я даже как-то сказал Рамешу что я «забыл учение». На что он ответил: «Это хорошо». Не понимая, я сказал: «Но я вернулся к старому». «Нет, не вернулся», – сказал Рамеш. Я не поверил ему. Затем Рамеш сказал: «Я всегда с вами». «Что это значит?» – спросил я. Прошло два года, прежде чем ко мне пришло понимание, что именно эгоистический интеллект считал, что он забыл учение. И когда я писал письмо, рассказывая об этом гуру, я осознал, что его слова о том, что он всегда со мной, означали, что «его» Присутствие было «моим» Присутствием и что Присутствие – это Приятие.

Приятие – это приятие. Здесь нет деления на виды и категории – если только не рассматривать этот вопрос с относительной точки зрения. И с такой точки зрения может показаться, что приятие может происходить даже в более тонкой форме. В предыдущем примере было известно, что приятие присутствует, но его истинная природа еще не была осознана. В следующем примере еще нет осознания самого приятия.

Через несколько месяцев после окончательного события, описанного выше, я получил письмо от друга Рамеша, в котором он выражал обеспокоенность тем, что после того, как он вложил столько времени и энергии в изучение учения, он все еще рассматривал себя как деятеля. Вот фрагмент моего ответа ему: «Вы и я останемся деятелями до тех пор, пока Я не будет окончательно реализовано. То есть, пока остается хоть какое-то ощущение поиска, мы будем продолжать прилагать усилия. Очевидно, что пока сохраняется желание самореализации, оно дает энергию усилию, таким образом делая нас деятелями. Я испытывал такие же чувства, что и вы. В моем случае произошло то, что я в конечном итоге пришел к приятию своего делания – вместе с интеллектуальной убежденностью в том, что я не деятель. То, что это не имеет никакого логического смысла, меня совершенно не волнует. Наверное, это связано с тем, что Рамеш называет бесстрастностью, которая по сути есть понимание того, что в конечном итоге ничто не имеет значения».

Вскоре после этого в письме к другому корреспонденту было дано следующее объяснение: «Интересно, что я долгое время считал написание писем по этой теме одной из форм медитации, которая иногда приводит к поразительным озарениям. Я говорил об этом Рамешу несколько раз.

Примером этого может служить такой случай: у меня не было действительного осознания этого фундаментального изменения, пока я не сделал о нем запись. То есть, поскольку я никогда об этом не думал, то и не знал, что произошедшее является истинным приятием делания, пока я не попытался объяснить это кому-то другому. Это было противоположностью моего стремления привести свои противоречивые чувства в соответствие с интеллектуальным знанием».