Чтение онлайн

Но ни птиц, ни рыб, ни животных не знал этот слой: люди оставались единственными его обитателями. Я говорю – люди, разумея под этим не таких, какими мы пребываем в Энрофе, но таких, какими делает нас посмертье в первом из миров Просветления. Наконец-то я мог убедиться, что утешение, которое мы черпаем из старых религий в мысли о встречах с близкими, – не легенда и не обман, – если только содеянное при жизни не увлекло нас в горестные слои искупления. Некоторые из близких встретили меня, и радость общения с ними сделалась содержанием целых периодов моей жизни в том слое. Он очень древен, когда-то в нём обитало ангельское прачеловечество, а зовётся он Олирной: это музыкальное слово кажется мне удачной находкой тех, кто дал ему имя. Общение с близкими не содержало никакой мути, горечи, мелких забот или непонимания, омрачающих его здесь: это было идеальное общение, отчасти при помощи речи, но больше в молчании, какое здесь бывает знакомо лишь при общении с немногими, с кем мы соединены особенно глубокой любовью, и в особенно глубокие минуты.

От забот о существовании, имевших в Энрофе столь необъятное значение, мы были совершенно освобождены. Потребность в жилье сводилась на нет мягкостью климата. Кажется, в Олирнах некоторых других метакультур это не совсем так, но в точности я этого не помню. Пищу доставляла прекрасная растительность, напитками служили родники и ручьи, обладавшие, как мне припоминается, различным вкусом. Одежда, вернее, то прекрасное, живое, туманносветящееся, что мы пытаемся в Энрофе заменить изделиями из шерсти, шелка или льна, – вырабатывалась самим нашим телом: тем нашим эфирным телом, которого мы почти никогда не сознаём на себе здесь, но которое в посмертье становится столь же очевидным и кажется столь же главным, как для нас – физическое. И в мирах Просветления, и в Энрофе без него невозможна никакая жизнь.

И всё же первое время в Олирне для меня было отравлено тоской об оставшихся в Энрофе. Там остались дети и внуки, друзья и старушка-жена – то драгоценнейшее для меня существо, ради которого я нарушил закон касты и стал неприкасаемым. Прерыв связи с ними питал постоянную тревогу об их судьбе; скоро я научился видеть их смутные облики, блуждавшие по тернистым тропам Энрофа. А некоторое время спустя уже встречал свою жену такую же юную, какой она была когда-то, но более прекрасную: её путь в Энрофе завершится несколькими годами позже моего, и теперь радость нашей встречи не была омрачена ничем.

Один за другим раскрывались новые органы восприятия: не те органы зрения и слуха, которые в эфирном теле полностью совпадают с соответствующими органами тела физического, – нет! те органы зрения и слуха действовали с первых минут моего пребывания в Олирне, и именно через них я Олирну воспринимал; но то, что мы называем духовным зрением, духовным слухом и глубинной памятью; то, к раскрытию чего стремятся в Энрофе величайшие мудрецы; то, что раскрывается там лишь у единиц среди многих миллионов; то, что в Олирне раскрывается постепенно у каждого. Духовное зрение и слух преодолевают преграды между многими слоями; жизнь оставленных мною на земле я воспринимал именно ими – ещё неотчётливо, но всё же воспринимал».

По Андрееву человек помимо физического тела имеет еще несколько других тел.

«Среди многочисленных слоёв Шаданакара есть многомерный мир, где пребывают человеческие монады – неделимые и бессмертные духовные единицы, высшие Я людей… Творческий труд, ведущий к просветлению Вселенной, – задача каждой монады, кроме демонических; среди же людей демонических монад нет. Человеческие монады осуществляют этот труд в низших мирах, подлежащих их просветляющему творчеству, создавая там для себя материальные облачения и через эти облачения воздействуя на среду соответствующих слоёв. Прежде всего монада создаёт шельт из материальности пятимерных пространств, затем – астральное тело из материальности четырёхмерных. Оба эти облачения часто объединяются в нашем представлении под словом «душа»… Не сама монада, остающаяся в пятимерном Ирольне, но именно шельт является тем «я», которое начинает своё странствие по низшим слоям. Шельт творится самою монадою; в творении же астрального тела принимает участие великая стихиаль – Мать-Земля. Она принимает участие в творении астральных тел всех существ Шаданакара – людей, ангелов, даймонов, животных, стихиалей, демонов и даже великих иерархий, когда последние спускаются в те слои, где астральное тело необходимо. Это тело – высший инструмент шельта. В нём сосредоточены способности духовного зрения, слуха, обоняния, глубинной памяти, способности полёта, способности общения с синклитами, даймонами, стихиалями, ангелами, способности ощущения космических панорам и перспектив.

Далее, Мать-Земля, оплодотворяемая духом Солнца, создаёт для воплощающейся монады тело эфирное: без него невозможна никакая жизнь в мирах трёх и четырёх измерений. И когда шельт со всеми своими облачениями, включая эфирное, покидает в Энрофе самый внешний, кратковременный, последний из своих сосудов – тело физическое, в Энрофе остаётся только труп. Физическое же тело создаётся для нас ангельскими иерархиями – они творят самую материю – и великой стихиалью человечества – Лилит – той, которая ваяет из этой трёхмерной материальности цепь рода. Воздействие самой монады в этом акте через шельт заключается в том, что она данному звену рода даёт индивидуальность.

Так завершается процесс спуска; начинается процесс восхождения. Физическое тело может приниматься монадой один или, снова и снова, много раз. Эфирное же создаётся наново только в том случае, если носитель, подпав закону возмездия, принуждён был совершить путь по кругам великих страдалищ».

«Распространено заблуждение, будто бы всякое религиозное мировоззрение враждебно жизни, подменяя все ценности нашего мира ценностями миров иных. Такое обобщение не более законно, чем, например, утверждение, будто бы искусство живописи уводит от мира, сделанное на том основании, что такова была отчасти живопись средних веков. Враждебно жизни религиозное кредо определённой фазы, да и то лишь в крайних его проявлениях. То же мироотношение, о котором я говорю, не уводит от мира, а учит любить его горячей и бескорыстной любовью. Оно не противопоставляет «миры иные» миру сему, но все их воспринимает, как великолепное целое, как ожерелье на груди Божества. Разве хрустальная лампада меньше нравится нам оттого, что она прозрачна? Разве мы будем меньше любить наш мир оттого, что сквозь него просвечивают другие? Для человека, чувствующего так, и эта жизнь хороша, и смерть может быть не врагом, а добрым вожатым, если достойно прожитая жизнь на земле предопределяет переход в иные – не менее, а ещё более насыщенные, богатые и прекрасные формы миров» (Д. Андреев, «Роза мира»).

Понятно, что современная теория эволюции, базирующаяся на строгом материализме и на вытекающей из него очевидно ложной гипотезе случайной самосборки живого, раньше или позже будет отброшена. Также и теория естественного отбора, которая выдвинута в качестве объяснения эволюционного развития первоначально возникших живых существ в многообразие современных форм жизни, не выдерживает критики, противореча фактам и здравому смыслу. Теория естественного отбора базируется на двух постулатах: первый – то, что все живое стремится выживать, то есть поддерживать свое существование, и второй – то, что это стремление к выживанию автоматически приводит к появлению новых форм и видов живого. Первый постулат совершенно очевиден и понятен, а вот во втором не больше правды, чем в утверждении барона Мюнхгаузена о том, что он сам себя вместе с конем вытащил за волосы из болота.

Гипотезу об изменчивости видов и возможности их постепенного превращения в новые виды выдвинул в 1809 году французский академик Ламарк. Правда, еще раньше тоже француз, автор популярной энциклопедии Бюффон, предположил, что возможно предком человека была обезьяна. Это шло вразрез с общепринятым в то время мнением о неизменности видов с момента их появления. Позиции ученых разделились – с одной стороны, на примере одомашненных растений и животных было понятно, что изменения могут быть, но с другой стороны, никаких фактов в пользу того, что эти изменения могут быть настолько кардинальными, чтобы породить совершенно другой вид, не было.

На вопрос о том, как произошли виды животных и растений, можно было дать следующие примерно равноценные ответы: 1) не знаю; 2) их создал Бог; 3) их создала природа. В 1859 году после выхода книги Ч. Дарвина «Происхождение видов» появился еще один ответ – они произошли путем естественного отбора. Сейчас, через полтора столетия, этот ответ, по сути, не отличается от первых трех, настолько широко размылось это понятие «естественный отбор». Однако сам Дарвин и соавтор идеи А. Уоллес вкладывали в слова естественный отбор вполне конкретный смысл. Они полагали, что потомки могут немного отличаться от своих предков, и если эти отличия помогали лучше приспосабливаться к окружающей среде и успешнее выживать, то через много поколений накопление этих отличий приведет к появлению нового вида. Очевидно, что эта гипотеза имеет множество недостатков, которые и были указаны сразу же после появления книги Дарвина. Но она имела один плюс, который перевесил все слабые места, а именно, эта гипотеза исключала вмешательство Творца, что гарантировало ее победу в глазах материалистов-атеистов. А именно они тогда составляли идеологическую и политическую элиту общества.

Справедливости ради стоит отметить, что Альфред Уоллес уже через десятилетие понял, что, по крайней мере, для появления человека естественного отбора недостаточно, и без вмешательства Творца тут не обошлось. Чарльз Дарвин в своей последней работе, научной автобиографии также отметил, что хотя он и верит в естественный отбор, но не считает себя атеистом, а только агностиком, так как не может поверить в случайное возникновение нашего мира. Дарвин был талантливым исследователем-натуралистом, а также честным и порядочным человеком, но в смысле широты эрудиции и силы логических выводов он уступал другим великим ученым. «Томас Гексли – искренний поклонник и непоколебимый защитник Дарвина, называвший себя в шутку «цепной собакой Дарвина», в одном из своих писем пишет: «Я не склонен принижать место Дарвина в истории науки, но я склонен думать, что Бюффон и Ламарк в отношении гениальности и плодовитости могли бы загнать его в угол. По ширине кругозора и объему знаний эти оба человека – великаны» (цит. по В.В. Лункевич «От Гераклита до Дарвина», 1960).