Чтение онлайн

Всю её "нелёгкую рабскую жизнь" о На-Ле постоянно кто-то заботился. "Крыша" у нее была всегда. Эта "Крыша" охраняла ее не только от непогоды: климатической и политической. Кто-то ей всегда запасал еду, покупал трусы, заботился о документах, о ее жизненном пространстве, налогах, здоровье, сохранности и многом-многом другом, чем На-Ла привыкла не забивать себе голову.

Проще говоря, где бы она ни находилась, хоть в эльдорианской орбитальной тюрьме, она всегда ощущала под ногами нечто твердое и незыблемое. Эту "почву" давали ей те, кто брал на себя ответственность за кадийку Наалу-Далу, если называть её полным именем. Даже когда ее арестовали после диверсии на заводе и сдали с рук на руки начальнику тюрьмы — На-Ла и глазом не повела (хотя на кадийцев-собратьев она все же зверски обиделась, и вероятно в этом были истоки её неприязни к Кади). Сбежав с лордом Хазаром, кадийка спокойно позволила себя продать (за ту самую пресловутую бутылку "Шадо-Моро", которой теперь На-Ла бравировала перед всеми, кому не лень). Потому что хозяин всегда был для нее залогом стабильного и относительно спокойного существования. И тут возникла угроза все потерять: и крышу, и корабль, и дом и завтрашний день… На-Ла впервые за свою почти тридцатилетнюю жизнь ощутила зыбкость почвы под ногами: Датч Дагвард вдруг напомнил, что она — свободное существо (как и мечтал этот дурачок Пабло из космоспецназа). И неожиданно такая надежная и твердая во все времена "почва" заколебалась, как веревочные качели. Давай, балансируй, если ты такая ловкая!

На-Ла озверело распихивала коробки и банки по полкам огромной морозильной камеры в трюме. И не менее озверело злилась… Почему-то не на Эвизу, а на того же Пабло. Будто его дурацкие рассуждения о свободе каким-то образом могли преодолеть все временные и пространственные законы и переселиться в голову капитана Дагварда. Нет, это Рек виноват! Это его происки. Это он мечтал, чтобы На-Ла осталась с родственниками на Кади!..

Она яростно пнула никак не вмещающийся куда надо контейнер — и тот совершенно неожиданно задвинулся на место. На-Ла так обрадовалась, что тут же перестала думать о Реке плохо. Рек никогда бы ее не выгнал. Рек вообще, очень надежный парень. Просто иногда на него находит. Но это мелочи.

На-Ла закрыла морозильную камеру и забросила ненужную больше коробку за косяк (чтобы из коридора не видно было). Датч же не говорил, что ее нужно куда-то отнести, или там, в мусоросборник отправить. А еще кадийка решила, что лучше всего к Эвизе не приставать. Себе дороже! Лучше не провоцировать капитана на всякие там космоспецназовские идеи.

Жилое пространство корабля не слишком больше. Поэтому некоторую часть разговора, точнее, наезда Датча на На-Лу, Эвиза слышала. И пожалела маленького и такого беззащитного с виду астронавигатора "Медузы". А пожалев, тут же высказала свои соображения капитану.

— Мне кажется вы очень строги с На-Лой. Ведь она же — совсем ребёнок и многого не понимает.

— Ребёнок? — переспросил Датч. — А ты знаешь, сколько ей лет?

— Сколько?

— Она на год младше меня. — констатировал Датч. — Ну и Река, соответственно, тоже.

Датч со вздохом выключил пульт (корабль был наконец готов к переводу в ремонтный док), осознав в очередной раз, что перевоспитание На-Лы это занятие неблагодарное и бесполезное. Воспитывать На-Лу было поздно уже тогда, когда она только попала на "Медузу". На-Лу можно было усовестить в каждом конкретном случае, но в общем целом заставить ее изменить взгляд на жизнь не удавалось.

— Странно, — призналась между тем Эвиза. — Она кажется сущим ребенком.

— Многим так кажется, — согласился Датч. — Но На-Ла не ребенок. И должна наконец научиться отвечать за то, что делает.

"Если хоть кто-то в состоянии ее этому научить", — добавил он про себя, а вслух продолжил:

— Она не ребенок. Она… Ей просто нравится кокетничать и строить из себя ребенка. Но она — хороший специалист. Остальное, в принципе, можно потерпеть.

Те семь месяцев, что Рек прослужил в полиции, до сих пор оставались для него едва ли не самыми рекордными по количеству событий на единицу времени. Эти месяцы оставили серьезный след на его образе мыслей, на его характере, привычках, даже на внешности. Отделываться от этого следа Рек не старался, да и не хотел. Все равно, что пытаться избавиться от наколки, которой сдуру "украсил" свою кожу в юности. Нужно просто признать как факт: это было. Плохо или хорошо ты прожил те семь месяцев — не важно. Главное — что прожил. Кстати, многие и по сей день считают, что когда Рек ушел из полиции — потеряла только полиция.

Его бывший начальник, Гектор Ледермен, отреагировал на появление Река в своей манере, то есть, очень бурно.

— Дагвард! Вот это новости!

В следующую секунду комиссар Ледермен уже хлопал его по плечам, тряс и вообще всячески выражал свой восторг. На сколько его помнил Рек, Ледермен всегда выражал свои чувства очень непосредственно.

— Бродяга! Ну, бродяга!! — Ледермен сгреб Река в охапку — и тут же отодвинул от себя, пытливо всматриваясь в лицо. — За пять… нет, почти шесть лет не мог ни разу навестить старых друзей! Убить тебя мало!

Рек понимал, что глупо ухмыляется, но был слишком растроган неожиданно горячим приемом, чтобы строить из себя хладнокровного "звездного волка".

— Прости, — только и выговорил он.

— Сейчас! — пообещал Ледермен, наконец бросив его обниматься и толкая к креслу. — Сядь! И не вздумай говорить мне, что притащился по делу.

Рек предпочел вообще ничего не говорить, пока Ледермен копался в шкафу и извлекал на свет бутылку коньяка и два стакана. Он просто сидел и наслаждался приятным во всех отношениях чувством, что его не только не забыли, а даже так бурно приветствуют. Без возражений приняв от бывшего начальника стакан, он разглядывал человека, с которым последний раз виделся шесть лет назад.

Комиссар Гектор Ледермен принадлежал к тому типу людей, которым годы только добавляют своеобразия, ничуть не делая менее привлекательными. Все та же густая грива черных волос, то же лицо со сросшимися бровями и орлиным носом. Новые морщины лишь делают это лицо еще более мужественным. Но самое главное, что особенно склонен был оценить Рек в комиссаре Ледермене — это неизменная горячая привязанность к старым друзьям. На это Рек очень сильно рассчитывал.

Та, последняя встреча, на сколько запомнил Дагвард, была чисто деловая. Рек собирался на Маиси и что-то обсуждал с начальником в другом его кабинете, на Марсе… Нет, они виделись еще раз. Ледермен навещал его в Островном. Но как Рек ни старался, он не мог вспомнить ни слова из того, что говорил ему тогда Ледермен.

Они выпили. После чего комиссар Ледермен перешел в еще более решительное наступление.

— Я все жду, когда ты начнешь оправдываться на тему того, чем же так хороша жизнь бродяги в космосе, что ты до сих пор не надумал вернуться, — объявил он уверенно, словно Река застали на месте преступления и не оставили ничего другого, как честно во всем признаться.

— Ну-у, это сложный вопрос, — протянул младший Дагвард, ища в уме такое алиби, которое умилостивило бы его бывшего начальника. — И ты вряд ли поверишь на слово, — на всякий случай предупредил он.

— А ты попробуй, — посоветовал Ледермен. — Вот он я, сижу тут, — он действительно сел и подпер уже чуть затемненную щетиной щеку рукой. — И я готов тебя внимательно слушать.

Рек покрутил стакан, обозрел потолок — и с вымученной улыбкой посмотрел на Ледермена.

— Ну, не знаю, — честно признался он. — Ничего не приходит в голову.

— Да ладно, Рек! — комиссар снова вскочил, резво пересаживаясь в кресло напротив. — Не морочь мне голову. Тут столько хлама, как ни на одной другой планете. Будь у меня хоть парочка таких ребят, как ты — я бы всю здешнюю шпану с ушей обратно на ноги переставил. А ты пропал — и даже оправдываться не хочешь. И что мне с тобой делать?

— Отпустить на волю, — посоветовал Рек, понимая, что бывший начальник шутит лишь отчасти.

Ледермен сдался, вздохнул и потянулся за бутылкой.

— Что ж, — решил он. — Буду довольствоваться твоим обществом, пока ты еще здесь.

Они снова выпили.

— И все-таки, это хорошо, что появился повод сюда зайти, — уже более бодро заявил Рек.

Ледермен с интересом воззрился на него.

— Да я серьезно, — тут же пояснил Рек. — Я и сам не знал, что соскучился по всему этому… И что меня столько народу все еще помнят.