Чтение онлайн

– Тебя обидели?

– Да, мама!

Через час мама уже сидела со мной в нашей кухне – ее маленькая теплая ладонь гладила меня по голове, как в детстве, а я, уронив голову к ней на колени, плакала и плакала – из меня просто лилось, и ничего не заканчивалось, ни слезы, ни обида.

– Ну хватит, Таня! – сказала мама ласково, но твердо. – Ты не девочка, ты взрослая замужняя женщина. А такие женщины, как мы, должны помогать друг другу. Мы сейчас что-нибудь придумаем.

– У меня нет выхода, мама! Я замужем уже третий год! Я третий год подряд не предохраняюсь! Если это не бесплодие, то что это?

– Глупая, да ведь может быть, что дело вовсе не в тебе!

– А в ком же, в ком?!

– Прости меня, Танюша, но твой муж уже не молод… Может быть, угасла именно его детородная функция.

– Ах, какая разница, мама! Ведь я люблю его!

Сказав это, я подняла голову с ее коленей – и удивилась тому, как при словах «люблю его» просветлело усталое мамино лицо. Она продолжала гладить меня, теперь уже по плечу, но смотрела не на меня. В какой-то момент мне показалось, что она на короткое время совсем забыла обо мне и моих слезах.

– Я люблю его, мама. Я люблю его и хочу от него ребенка!

Мама перевела на меня задумчивый взгляд, помолчала и улыбнулась – так ласково, мягко, как она всегда улыбалась мне:

– В этом я не могу помочь тебе, Тенечка. Это промысел божий, не мой…

– Тогда он бросит меня.

Признаюсь: я сказала это, не особенно веря в свою правоту – больше для того, чтобы меня продолжали жалеть. Мне не нравилось, что мама в эту минуту думала бы не обо мне. Вернее – не только обо мне.

Внезапно она встала – довольно решительно, хоть и бережно попридержав мою голову, которую я снова хотела было опустить к ней на колени. Она встала у окна, прижавшись лбом к стеклу, она молчала – целую вечность! – и сказала, не оборачиваясь:

– Дочка, скажи мне… Ты хочешь ребенка только для того, чтобы тебя не бросали?

– Нет, мама! – сказала я поспешно – что-то внутри подсказало мне, что она ждала – зачем? – именно такого ответа. – Я хочу его и для себя – сына или дочку, мне все равно. Я хочу ребенка.

И тогда мама обернулась ко мне – она обернулась, смеясь и плача, и протянула ко мне руки – ничего не понимая, я кинулась к ней. Она целовала меня, и гладила по мокрым щекам, и бормотала: «Ты будешь счастливой, моя девочка. Ты обязательно будешь счастливой!» – и я тоже, уже в который раз, разревелась, но это были другие слезы, такие слезы, после которых становится легко-легко…

Потом я долго, долго стояла под душем и смеялась, сама не зная чему, и мама терла меня намыленной губкой, как маленькую, – и смеялась сама, и сажала мне на нос хлопья мыльной пены, а я брызгала в нее струйками воды из-под душа… А позже, обласканная, зацелованная, укутанная в большую махровую простыню, свернувшись клубочком, я лежала на кровати в нашей спальне и чувствовала себя маленькой девочкой, у которой было смешное детское горе. Я еще не знала, что придумала мама, но нисколько не сомневалась, что мои страхи отступают.

Мама стояла передо мной на коленях, перебирала мокрые мои волосы и говорила, говорила…

– Ты скажешь ему, что беременна, – говорила она, – скажешь сегодня. Скажешь, что уже на пятом месяце. Скажешь…

– Мама! А как же ты?

– Дурочка, ты не думай обо мне, не думай… Это большое счастье – иметь детей, наверное, есть какие-то другие слова, не такие затертые, но дети – это и правда счастье, Танюша. Я так хочу, чтобы и ты это узнала… когда-нибудь. Ты скажешь ему, что беременна, и через пять месяцев – это скоро, главное, чтобы ты правильно выдержала это время, запомни: пять месяцев – это совсем немного – ты покажешь ему ребенка. И… И все будет хорошо.

– Мама! Но как же?

– Мы все устроим, девочка моя, все устроим, обо всем договоримся…

Она действительно все устроила, со всеми договорилась сама. Мне не пришлось заботиться почти ни о чем. Да мне и не хотелось думать о чем-либо еще – кроме того вечера, когда я сказала мужу о том, что «жду ребенка».

Муж мой молчал, он так долго молчал, что я испугалась, а потом поднял на меня глаза, и я утонула в них – столько в этих глазах было любви, той самой, безграничной, всеобъемлющей любви, которую я так боялась когда-нибудь потерять! Ничего в жизни мне не хотелось так сильно, как всю оставшуюся жизнь таять в этих глазах, растворяться в них без остатка!

Ради этого я готова была вынести все, правда – все! – но мне вовсе и не пришлось выносить слишком много… Мама все сделала сама, обо всем договорилась…

Когда подошел «седьмой месяц», я уехала в деревню, где мы сняли дом – не могла же я носить дома накладной живот! Мужу моему мы сказали, что меня кладут в клинику на сохранение, в очень дорогую загородную клинику, с особым режимом, в которой запрещено навещать пациентов – он так хотел, так рвался узнать, в какую именно, говорил, что будет наведываться каждый день, сулил завалить цветами и фруктами всю палату. Но мама, и в ее голосе впервые как будто звякнуло железо, сказала:

– Девочке нужен покой, Глеб. Ей нужно успокоиться, собраться с мыслями, подготовить себя к великому событию, которое с ней произойдет. – Вы мужчина, вам не понять, предоставьте мне действовать самой. На время беременность вашей жены перестает быть вашим делом. Считайте, что вас отстранили.

Мамин авторитет был непоколебим – и муж отступился, пробормотав что-то о том, что капризы беременных женщин – единственное, с чем нужно слепо считаться. Мы не виделись два месяца. Все эти два месяца он писал мне. Письма переправляли с оказией – это были чудные письма! Перед тем как вскрыть их, я подолгу держала конверты в руках. И старалась уловить еле слышный запах его одеколона, почувствовать тепло его рук… А потом я читала, каждое из этих писем я читала по часу, два, три – и зарывалась лицом в шуршащие листки, и замирала так, замирала надолго.

Хозяева дома, в котором я жила, почти не беспокоили меня – они жили где-то совсем далеко, на другом конце этой деревни. Два полных месяца я была предоставлена самой себе. А в конце этого срока ко мне приехала мама, она очень плохо выглядела – сказалось волнение за меня, за ребенка, за весь этот наш безумный замысел… Но она смеялась и приободряла меня, с юмором рассказывала о том, на какие хитрости все это время приходилось ей пускаться, чтобы окружающие ничего не заподозрили. Я смотрела на нее и думала, что моя маленькая храбрая мама и вправду почти ничем не напоминает женщину на последнем сроке беременности – да, ее стан округлился, но за последние годы от частых родов мама вообще заметно раздалась. «Колобок-колобок» – так звали ее дворовые мальчишки.

Мама рожала в обычном деревенском роддоме, не скажу, что совсем в жутких условиях, но все-таки это было совершенно некомфортное место, там все время что-то пропадало – то свет, то вода, и эти страшные инструменты, которые с грохотом сваливались в окровавленные тазы, обшарпанные кушетки с пугающе черными треугольниками печатей на серых от бесконечного застирывания простынях…

Мама родила девочку, и мы решили, что ее будут звать Дашей.

– Я записала ее на твою фамилию – все удалось уладить даже быстрее, чем я думала, – сказала она, очень довольная. – Телефонограмму Глебу я дала, счастливый отец на седьмом небе, не сомневайся. Теперь подождем с недельку, и ты можешь возвращаться домой. Все знают, что у моей дочери был «тяжелейший токсикоз», что ты целых два месяца лежала на сохранении и рожала тяжело – никто не удивится, что теперь у тебя нет молока…