Чтение онлайн

– Вот что, сын мой. Слюни и сопли нам с тобой распускать некогда. Мамы с нами больше нет, и с этим надо смириться, хотя я и не люблю этого слова. У меня – работа. У тебя – учеба. И это главное. А она… она будет все время здесь, – сказал Толе отец сразу после того, как черный министерский «ЗИС» с занавешенными окнами привез их домой с Ваганьковского кладбища.

На покрытый белой скатертью стол отец поставил сделанный на заказ большой мамин портрет в резной рамке: с него смотрела очень похожая на Толю, робко улыбающаяся ему молодая женщина с уложенной вокруг головы светлой косой. Мальчик проглотил комок в горле: он едва поборол в себе желание протянуть руку и дотронуться до этого венка из волос на материнской голове. Портрет был черно-белый, но Толя до боли ясно увидел сейчас маму, ее нежный румянец, зеленые, с изумрудным отливом, глаза, а главное – вот эту косу редкого медово-пшеничного оттенка. Коса вокруг головы – совсем не московская прическа, но мама никогда не соглашалась постричься или уложить волосы как-нибудь по-другому, в чем муж и сын ее безусловно одобряли. Мама, мама… Как же ты могла нас оставить?

– Жить будем по-советски, – говорил тем временем отец, расхаживая по комнате со сцепленными за спиной руками. – Война скоро закончится, будет много дел. У меня – работа, у тебя – учеба, вот и хорошо, каждый станет помнить свой долг. И никаких глупостей, потому что за глупости с нас жестоко спросят. Ты меня понял, сын?

– Да, папа.

– Я могу на тебя надеяться? Могу положиться на тебя, как на мужчину?

– Да, папа.

– Я рад. Впрочем, другого и не ожидал, ведь ты все-таки мой сын.

Они зажили вдвоем, да, вдвоем, ведь не считать же за члена семьи приходящую домработницу, которую в то время никто как будто не замечал. Отца мальчик видел редко, тот уезжал засветло и не возвращался, бывало, по два-три дня, а то и больше, если случалась многодневная командировка. Когда «ЗИС» подвозил его, уставшего, с красными от недосыпания глазами, пропахшего табаком и кожей, на Котельническую, чтобы часа через два-три увезти обратно, Яков Лукич первым делом заглядывал в комнату сына.

– Здравствуй. Здоров?

– Да, папа.

– Вижу. Читаешь?

– Да, папа.

– Молодец. В школе у тебя проблем нет, мне докладывали. Молодец.

Так текли дни, и не было в этих днях ничего странного или внезапного, чему только радоваться можно было в то неспокойное для страны время, но все чаще на Толю накатывала глухая тоска. Как же ему было скучно!

У него не было ни одного друга, не говоря уже о девушке. Одноклассники сторонились министерского сынка, и Толя все перемены простаивал у окна в школьном коридоре, наблюдая сквозь стекло, как мальчишки с криками гоняют по двору мяч, находя в этой нехитрой забаве непонятное для него удовольствие. Он так хотел выйти во двор, присоединиться к играющим – но мешала проклятая застенчивость. Из-за этой врожденной, передавшейся от матери робости одноклассники считали Толю задавалой – думали, что он слишком их презирает.

А знакомиться с девочками в парке или кафе-мороженом он совершенно не умел – даже мысль об этом вызывала прилив краски к щекам, на которых уже пробивалась первая юношеская поросль, и Толя начинал задыхаться, так учащалось у него сердцебиение. К врожденной застенчивости прибавлялось и другое – он слишком стеснялся своего невысокого для пятнадцатилетнего мальчика роста и легкой полноты, и это заставляло его горбиться, засовывать руки в карманы и передвигаться стариковской, шаркающей походкой.

Словом, сутулый подросток с болезненным румянцем и нежными голубыми глазами, которые могли бы подойти разве что девушке на выданье, был ровным счетом никому не интересен.

А время шло.

В 1952 году Толя закончил школу с золотой медалью и в этом же году поступил в МГУ. О том, что он должен поступать именно в МГУ, Толе сказал отец, хотя юноша и сам чувствовал, что это будет правильно. В последнее время одиночество толкнуло его на посещение выставок, музеев, экспозиций, где всегда так много народу и потому, затесавшись в толпе, ты не чувствуешь себя таким одиноким. У себя в комнате он собрал уже целую библиотеку альбомов по истории искусства, а после школы сразу же шел на Арбат, копаться в старых журналах, грудой сваленных на прилавках букинистов.

Экзамены дались ему без труда. В середине июля пришла бумага о том, что Анатолий Яковлевич Блюхер принят в МГУ, а первого сентября он сидел за первой партой большой, полукруглой аудитории.

И снова все повторилось: вокруг него слышался шум, смех, звонкие молодые голоса. Веселые, возбужденные первым днем учебы ребята и девушки знакомились друг с другом, переговаривались, строили планы. Но все это проходило мимо Толи. Он так мучительно краснел, когда к нему обращались, так долго собирался со словами, чтобы ответить на какой-нибудь самый простой вопрос, что однокурсники вскоре просто перестали к нему обращаться. Конечно, если речь не шла о просьбе дать списать конспект или лекцию – весь курс знал, что у студента Блюхера этим добром можно разжиться в любое время дня и ночи.

Да, учился он хорошо – впрочем, а что еще оставалось? Считался самым успевающим студентом курса. И «сдирать» свои аккуратные записи в тщательно разлинованных тетрадях давал всем без исключения. По негласному договору, вскоре это стало уже даже общественной обязанностью Толи. По первой просьбе кого-нибудь из однокурсников он вынимал записи по названной дисциплине и передавал их по рукам.

Поэтому он не изумился, когда в самом начале третьего года учебы к нему подошла скромно одетая девушка с двумя детскими «хвостиками» над ушами. Остановилась рядом, робко тронула за рукав, глянула ему в лицо, запрокинув голову – девушка была совсем маленького роста, и Толины метр шестьдесят пять были для нее серьезной высотой. Помнится, он тогда еще удивился ее упорному желанию во что бы то ни стало заглянуть ему именно в глаза. Для этого она не только высоко подняла голову, но и привстала на цыпочки.

– Послушай, – сказала она странно тихим, шелестящим голосом. – Послушай, это правда, что твой папа – заместитель военного министра?

– Я никогда не говорю об этом, – пробормотал Толя, опешив от неожиданности.

Она как будто не услышала.

– Это правда? Правда?

Почему-то сразу стало понятно, как нелегко далось ей решение подойти к незнакомому молодому человеку и задать ему и в самом деле очень рискованный вопрос. В 1953 году и за более невинные вопросы человека могли в два счета обвинить в шпионаже.

– Послушай… Если это правда… То ты должен мне помочь. Мне больше не к кому обратиться, я обошла всех, но у меня даже передачу не приняли… А ведь Боря – он же совсем, совсем ни в чем не виноват…

В больших, обращенных к нему глазах возникла стеклянная пленка слез. Было видно, как девушка пытается побороть себя, но губы ее прыгали, подбородок дрожал. И все же она не опускала голову, и рука ее продолжала лежать на его рукаве. «Хорошенькая…» – подумал Толя, невольно оценив ее и в самом деле очень красивое, в форме правильного сердечка, лицо с бархатными глазами в рамке длинных ресниц и маленьким, чуть вздернутым носиком.

Но она плакала. Впервые Толя видел так близко от себя хорошенькую плачущую девушку, и жаркая волна жалости и сочувствия подкатила к самому его сердцу. Впервые он почувствовал, что может кого-то защитить. И впервые невольно ощутил себя мужчиной.

– Мой отец не принимает в частном порядке никаких жалоб, это бесполезно, – сказал он, осторожно снимая со своего рукава маленькую ручку. Но не отпустил ее, а оставил в своей ладони, удивившись тому, какие холодные у нее пальцы. – Если я пообещаю вам помочь, а потом не выполню обещания, то я буду называться – подлец. Повторяю, ничего обещать я не могу… но если дело у вас не слишком сложное…