Спасалочки
Шрифт:
Следующий день выставки прошёл ничуть не лучше предыдущего — и хотя, наученная собственным горьким опытом, в этот раз я предпочла облачиться в туфли на плоском ходу и лёгенький брючный костюм, уютнее не становилось. Отец всё так же продолжал позорить себя и нас, я всё так же шаталась неприкаянная от павильона к павильону, стараясь ненароком не пересечься с Олегом… Когда очень стараешься, в итоге всё выходит наоборот.
— Хотел бы провести этот вечер с тобой, но, к сожалению, вынужден ехать с женой в Дубай. — Схватив за руку посреди коридора, он затащил меня в служебное помещение — умыкнул у всех на виду.
— Не оправдывайся… — Я нехотя увильнула от его губ.
— И не думал. — Увильнуть снова уже не получилось. — Знаю — оправдания мне нет. Мы встретимся… в другой раз. С праздником!
Я и слова вставить не успела — он вылетел из каморки, оставив меня одну, зажимающую во вспотевшей ладони крохотную картонную коробочку. В ней оказалось кольцо… Как странно. Старомодное золотое колечко девятьсот восемьдесят пятой пробы с рубином идеально моего размера. В суматохе дней на чужбине я уже и позабыла, что этот день считается праздником — о его существовании арабы и не слышали…
Он ошибся — мы встретились тем же вечером. В Дубайской опере, куда отец потащил меня для сопровождения очередного… Впрочем, я даже не стала вникать, кем был тот увалень с жирной задницей и торчащими из-под подола голыми отёкшими лодыжками. Мы продолжили игру в гляделки с Олегом, занявшим со своей лесби ложу напротив — на этот раз мы не стеснялись уже ничего, пялились друг на друга открыто, что не могло ускользнуть от чужого внимания… Араб ушёл ни с чем. Я тоже. Отец был в ярости. Я тоже.
Вечер третьего дня мы провели на стеклянной яхте, курсирующей вокруг острова Саадият. На открытой верхней палубе был накрыт буфет, внизу играли музыканты. Отец предпринял последнюю попытку сосватать свою непутёвую дочь… На этот раз женихом оказался какой-то перец чуть ли не моложе меня — непомерно говорливый, с безупречным английским и шуточками про русских женщин, о которых он "слышал много хорошего". Самый противный из всей троицы "женихов". К счастью, он оказался очень несдержан в выпивке — как известно, арабам, чтоб напиться в дупель, хватает и пары стаканов пива — и проболтался, что отец его банкрот, а сам он живёт в долг, отрабатывая своё существование на побегушках у богатого, но жестокого дядюшки. Тем самым он заставил моего папочку тут же потерять к себе интерес, а меня — даже проникнуться неким сочувствием… Вечер закончился мирно. Стоит ли говорить, что весь ужин мы ели и пили бок о бок с Олегом и его вездесущей жёнушкой? Стоит ли говорить, что когда яхта причалила к пристани, он отправился спать с женой, а я отправилась спать одна? На завтра намечался последний день выставки. Бесполезная командировка подходила к концу, а отпуска мне никто и не обещал — я готовилась лететь в Москву ни с чем. И ночь в уютном хайятовском джуниоре я провела, теребя подарок Олега на пальце в раздумьях, как мне распорядиться своим последним днём в Эмиратах.
И не придумала ничего лучшего, как провести вторую половину дня после закрытия выставки в парке Феррари. На аттракционах. Одна. Отец не обрадовался — ведь из всех мест, доступных нам в этой стране, я выбрала то, куда он, старый сердечник, ни за какие коврижки бы не сунулся. Обманом и хитростью я выторговала себе благословенный вечер свободы.
Естественно, на американские горки я не полезла. Экстрима мне хватало и в реальной жизни, зачем пичкать себя суррогатом? (На самом деле, я просто побоялась). Побродив по громадной территории, заглянув во все крытые и открытые павильоны и нехило устав, даже несмотря на удобные кроссовки, я засела в симпатичном немноголюдном кафе-мороженом, где ничто не мешало мне насладиться тихой нейтральной музычкой, двойной порцией фисташкового пломбира и большим бокалом нежнейшего молочного коктейля с шоколадной крошкой. Хвала небесам, я не страдаю непереносимостью лактозы! День клонился к вечеру, шёл седьмой час, и над парком сгущались сумерки — короткие, нет, скорее стремительные аравийские сумерки, что за считанные минуты перерастают в ночь чёрную, как сама мгла. Буквально только что меня слепило косое предзакатное солнце, и вот я уже окончательно ослепла, обнаружив над собой безупречное тёмное небо, почти никогда не омрачаемое и облачком — лишь россыпью крупных звёзд в компании тонкого, искусно вырезанного полумесяца, обратившегося обоими зубчиками к тому, кто выше неба. До закрытия парка ещё было далеко — Эмираты живут по ночам куда активнее, чем Москва, а на один месяц в году и вовсе переходят на ночной образ жизни — и возвращаться в вылизанный хайятовскими стандартами Андаз не хотелось, не хотелось встречаться с отцом и паковать чемодан. Хотелось глотнуть ещё немного свободы, пусть даже без американских горок. Побродив по сумеречным просторам переливающегося всеми оттенками неона парка, я набрела на зеркальный лабиринт.
Признаюсь, раньше мне бывать в таких не доводилось. Зато я могу сходу припомнить как минимум пяток ужастиков, в которых злобные маньяки загоняли своих жертв именно в такие ловушки. То ли страсть к неизведанному, то ли подспудное желание поставить жизнь на кон заставило меня переступить порог аттракциона. Контролёрша-филиппинка пробила мой пасс и, пожелав приятного времяпрепровождения, вернулась к ковырянию в телефоне. В шатре, выделенном под старомодное развлечение, я оказалась единственной посетительницей.
Я бродила там, в зеркалах, не находя выхода — плутала в плену иллюзий, раз от разу рисующих мне мираж в виде выхода, что при приближении оборачивался лишь моим отражением. Поначалу это пугало, потом стало забавлять. Вскоре наскучило. Я завертела головой в поисках указателей — ну должны же где-то быть стрелочки, указывающие направление к выходу? Я таких не нашла. Уже изрядно занервничав, принялась беспорядочно метаться по открывающимся передо мной путям — все они оказывались тупиками. Наконец, отчаявшись, я решилась подать голос. Пусть филиппинка со входа и посмеялась бы потом надо мной — ключевое слово "потом", ведь сперва она должна была меня вытащить. Но на мой глас явилась вовсе не филиппинка… Завернув за очередной поворот, вместо своего лица в зеркале, привычного и потерянного, я увидела чужое…
Из переломанных гранями зеркал на меня смотрел Олег. Он был так призрачен, что я списала всё на игры фантазии — протянула руку, дабы прикоснуться к иллюзии, и коснулась стекла. Лицо Олега оставалось отпечатанным на нём, как видение из параллельных миров. Отвернувшись, я рванула прочь, бегущая в лабиринте напуганная дурочка. И чуть было не расквасила нос об очередную стену из непрозрачного стекла. На ней тоже был Олег. В полный рост он, как голограмма, стоял передо мной и выглядел удивлённым. Я зажмурилась. И услышала: "Каролина, это ты?".
Этот голос я помнила. Если зеркала и способны порождать оптические иллюзии, то звуковые, кроме эха, вряд ли. Открыв глаза, я начала погоню. Я следовала за его голосом, он — за моим, и мы всё никак не могли встретиться. То удаляясь, то вновь сближаясь, мы продолжали обитать в параллельных мирах, зная о существовании друг друга только благодаря иллюзорным проекциям на стекле и отзвукам наших голосов. В "Призраке Оперы", любимой книжке моего детства, сам призрак начинал свою карьеру зловещего иллюзиониста именно с построения зеркальных лабиринтов для персидской принцессы (знаю-знаю, в мюзикле такого не было, потому я и не люблю мюзиклы — за обрывчатость повествования). Было несложно представить себя той самой принцессой, особенно здесь, в прибрежных песках Персидского залива, но кем же тогда был злой гений, воздвигший все эти стеклянные стены и заманивший меня в их плен? Меня, нас… Потерявшись в мыслях, я не заметила, как нашла себя в объятиях — тёплых, знакомых и настоящих. Намотав по лабиринту не одну милю, мы наконец встретились. Я хотела бы что-то сказать, но забыла все слова — тут же мой рот оказался запечатан терпким жадным поцелуем.
— Я думал, что не увижу тебя больше… — Он шептал мне прямо в губы, крадя последний воздух.
— Ты… ты следил за мной?
— Нет. Хотел бы, но не мог. За мной самим следят.
— Следят? Кто?
Ответ пришёл незамедлительно — звуком битого стекла и скрежетом осколков по каменному полу.
— Ах ты…
Мы обернулись на голос и увидели зеркальную стену, посередине осыпавшуюся звенящими кусочками. Из зазора на нас смотрело перекошенное истинной яростью, помноженной на оптическую иллюзию, лицо Марии. Её губы, накрашенные ярко и неаккуратно, словно были искусаны в кровь. Втемяшившись в рукотворный зазор, она водила глазками по сторонам, оценивая достижимость своих жертв. Безумие на её лице выбивало почву из-под ног — вспомнилась знаменитая сцена из "Сияния".
— Маша, не глупи… Положи это.
Только сейчас я заметила в её руке здоровенный осколок зеркала — она сжимала его со всей дури, отчего её ладонь окропилась алым. Внезапно объятия вокруг меня разомкнулись. Потом был скрип, свист рассечённого воздуха от пронёсшегося в миллиметре от моего лица стеклянного острия, падение на пол и жуткие крики.
— Ты с ума сошла? Ты чуть её не порезала! Маша!
Пока по кусочкам соскребала себя с пола, я осознавала случившееся. Передо мной тягучей чередой проносились кадры замедленной съёмки: я видела, как она с ноги добила разделявшую нас стеклянную преграду и перелезла на нашу сторону, как замахнулась огромным осколком, как Олег оттолкнул меня в сторону, а сам бросился ей наперерез, схлопотав стеклом по рукаву, как он в конце концов обезвредил даму. Как заключил её в надёжную хватку, не позволяя приблизиться ко мне, всё ещё беспомощно валявшейся на полу в груде битого стекла. Одного я не понимала — где носило эту чёртову филиппинку?