Чтение онлайн

Я действительно знал. Сколько себя помню, мама перебрала, наверное, миллион мест работы. Но тогда я не волновался. У меня была бабушка. У меня был дедушка. Они не оставляли нас без света. Они заботились о том, чтобы у нас была еда, свет, телевизор и все остальное. Но теперь, без них, все было плохо, и становилось все хуже, а что, если мама не сможет найти другую работу? Что, если она уже прошла через все это, а другой работы нет?

— Солджер, — прервала мои мысли мама и вошла в гостиную, — все будет хорошо, ладно? А теперь перестань переживать.

Я промолчал, потому что не поверил ей. Потом мама объявила, что у нее болит голова, и она идет спать. Я остался сидеть на своем неудобном раскладном стуле и наблюдал, как мама открыла сумочку, достала пузырек с таблетками, открыла его и бросила в рот две маленькие розовые таблетки. Она проглотила их без воды, положила флакончик обратно в сумку и, не пожелав спокойной ночи, ушла в свою комнату.

Я не отрывал взгляд от ее сумки, когда думал обо всем, что могло бы случиться, если бы мама не смогла найти другую работу. Если бы мы не смогли снова включить свет. Если бы мы не могли купить еду, или заплатить за квартиру, или найти, куда пойти. Мы были бы бездомными и голодными, и куда бы мы пошли? Что бы с нами случилось?

«Но если бы я мог заработать немного денег…»

Я медленно поднялся со стула и на цыпочках подошел к маминой сумке, думая о десяти долларах, которые Билли потратил на одну из этих розовых таблеток. Одну. Если Билли платил за них Леви, то и другие дети, наверное, тоже.

Я тихонько открыл сумку, стиснув зубы, когда дешевая молния громко вжикнула в темной квартире. Пузырек лежал прямо там, поверх всего остального, и я взял ее дрожащей рукой, стараясь, чтобы таблетки не звякнули о пластик. В оранжевой бутылочке их была целая куча.

«Заметит ли мама, если я возьму пять или шесть?»

«Черт, а как насчет десяти?»

Я не был силен в математике, но мой разум лихорадочно перебирал уравнения и возможные варианты. Десять таблеток равнялись ста долларам. Сто долларов могли бы прокормить нас пару недель. Сто долларов стоили риска, что мама узнает и накричит на меня. Она все равно накричит. Она всегда так делала.

Но прежде всего меня заставила открыть бутылочку и отсчитать десять маленьких розовых таблеток мысль о том, что, если я возьму их и положу в свой рюкзак, у мамы будет на десять таблеток меньше. И это того стоило — даже если мой тринадцатилетний мозг не мог понять, что мама всегда, всегда, всегда найдет деньги на большее… независимо от того, горит свет или нет.

ГНИЛЫЕ ЯБЛОКИ

Шестнадцать лет

— Большое спасибо, Солджер, — сказала мама Билли, когда я закончил загружать дюжину пакетов с продуктами в ее багажник. — Могу ли я дать тебе чаевые?

Мой босс Гордон, сказал мне, что я не должен принимать чаевые. Подметать пол, упаковывать продукты и помогать людям грузить их в машину — это то, за что мне платят, говорил он не раз, и брать за это дополнительные деньги строго запрещено.

И все же я на мгновение замешкался, глядя, как миссис Портер достала из сумочки десятку. Смотрел на купюру в ее руке, и самый конец зеленой бумажки тихонько трепыхался на ветру, искушая меня каждым взмахом. Потом услышал этот звук, как алкоголик слышит, как хлопает крышка от бутылки пива — усиленный в десять раз, звучащий громче, чем весь остальной мир вокруг меня. Мне хотелось дотянуться до купюры, схватить в свою жадную руку и потратить на что-нибудь. На хороший, сочный бургер или, может быть, на новые джинсы в магазине. На что-то, в чем я больше нуждался, чем хотел.

Но я этого не сделал.

— О, я не могу принимать чаевые, — наконец, ответил я ей, оторвав взгляд от купюры после того, как прошло слишком много секунд. — Гордон нам не разрешает.

Мама Билли посмотрела на меня с большим сочувствием, чем мне хотелось бы. Затем она прошептала:

— Ты можешь взять это, Солджер. Я никому не скажу. Ты это знаешь.

Миссис Портер слишком сильно искушала меня. Если бы она надавила чуть сильнее, я бы, наверное, взял и свалил все на ее настойчивость, а не на то, что мне очень нужны новые носки. Но все равно покачал головой и поблагодарил ее с вымученной ухмылкой, а она вздохнула и положила деньги обратно в сумочку.

— А как насчет ужина? — спросила мама Билли с надеждой. — Может, ты хотя бы на ужин придешь? Ты так давно не заходил, и мы были бы рады тебя видеть.

Это не было преувеличением. Я уже и не помнил, когда в последний раз был у Билли дома, не говоря уже об ужине. Черт, да я вообще видел Билли только в «Яме», когда он хотел накуриться после школы или на выходных. Иногда я провожал его до дома, если поблизости больше никого не было, но обычно задерживался, чтобы пообщаться и понаблюдать за голодными взглядами, которые всегда устремлялись в мою сторону.

Не было смысла уходить, если дела шли хорошо.

Но сейчас мне хотелось поужинать у него дома. Хотел вспомнить, какой была жизнь до смерти бабушки и дедушки, когда я мог позволить себе жить не только на работе, в «Яме» и следить за тем, чтобы мама оставалась жива после того, как она отрубалась на диване. Хотел хоть раз вспомнить, что я все еще шестнадцатилетний ребенок, и мне отчаянно хотелось просто повеселиться.

Поэтому я приподнял одну сторону рта в улыбке и сказал:

— Мне бы этого очень хотелось.

И позже тем же вечером мне это действительно понравилось. Нет, не так — я полюбил это.

Боже, я полюбил все.

Я полюбил мясной рулет, который она приготовила. Полюбил картофельное пюре, стручковую фасоль с маслом и подливкой. Я полюбил свежий чай со льдом и кукурузный хлеб. Мне нравилось, что маме Билли было все равно, съедаю ли я вторую или третью порцию. Нравилось слушать, как его отец непринужденно рассказывает о своем рабочем дне. Нравилось, что мама Билли спрашивала сына, как прошли занятия в школе, и Билли отвечал скучающе, как будто она постоянно задавала ему этот вопрос, и ему надоело его слышать. Мне нравилось, что все они слушали друг друга и заботились, а больше всего нравилось, что его родители понятия не имели, чем занимается их ребенок после школы и по субботам.

Мне нравилось, что они не могли даже представить себе, что Билли когда-нибудь захочет заниматься такой ерундой, как обдолбаться маленькими розовыми таблетками.

Но я также ненавидел это, потому что знал правду.

Билли был не в себе, и я хотел бы знать, как это остановить. Хотел бы сказать что-нибудь его маме, хотел бы, чтобы она знала то же, что и я, но…

Рассказать ей о нем означало бы рассказать ей обо мне, а я не мог себе этого позволить. Не мог позволить себе ни отсутствия денег, ни того, что ее неодобрение и отвращение пронзит мое сердце и заставит меня истекать кровью на полу ее гостиной.