Чтение онлайн

А через два месяца после нашего знакомства — публикация в «Литературке», изумительный древнерусский цикл.

"И сказал Гзе Кончак:

Если сокол в гнезде

Зачах,

Краснощекую сочную девицу

Мы положим около сокола;

Никуда он тогда

Не денется,

Так и будет валяться

Около.

И сказал Кончаку Гза:

Ты держи начеку

Глаза.

Бабу соколу не подсовывай,

Половчанки к русичам слабы.

Убежит половчанка с соколом,

И не будет

Ни князя,

Ни бабы".

202

И перед стихами — восторженная предпосылка Асеева.

Асеев, в частности, писал: "Молодые слесари будущего…"

Ну какой же Соснора слесарь? Такой же, как Новелла Матвеева — пастушка.

Не получилась эта подделка. Не захотели. А ведь какой красной улицей покатилась бы их судьба.

Виктор очень болен. Кажется, он где-то облучился. Он рассказывал, что у него были язвы, в которые входил кулак.

Это всегда грустный, бескомпромиссный человек. Он послал письмо Съезду писателей одновременно с Солженицыным.

О своем телефонном друге — Галине Гампер — я напишу отдельно. Приведу лишь одно ее стихотворение, чтобы показать, до каких трагических высот она подымается:

Теперь и в похвалах, и в брани,

И в снах, и просто в болтовне,

Из разных словосочетаний

Все чаще сочетанье "не".

Не хватит сил, не верь, не рад,

Не будет, нету, неприлично, —

Как будто кто-то бьет в набат

На пыльной площади столичной.

И я, теряя суть и толк,

Уже почти сходя с ума,

Твержу: не дом, не дым, не волк,

Не ночь, не день, не я сама.

И третий, Александр Кушнер — о нет, не третий, первый: мой вечный соперник, моя поэтическая любовь.

Был приход поэта странен.

Он вошел, смиряя шаг,

Пряча крылья за плечами

Под потрепанный пиджак.

203

Он сидел обыкновенный

(Я-то знал, кто он такой),

Лишь мелькал огонь мгновенный,

Как зарница над рекой.

Зарывались мысли наши

В слой словесной шелухи,

И тогда сказал я: "Саша,

Почитали бы стихи!"

В запрокинутом затылке

И в широком жесте — взрыв,

Дух рванулся из бутылки,

Заклинанье подхватив.

Он стоял в красе и в силе —

И знаком, и незнаком.

И тревожно бились крылья

Под высоким потолкомБыл приход поэта странен.

Он вошел, смиряя шаг,

Пряча крылья за плечами

Под потрепанный пиджак. Он сидел обыкновенный

(Я-то знал, кто он такой),

Лишь мелькал огонь мгновенный,

Как зарница над рекой.

Зарывались мысли наши

В слой словесной шелухи,

И тогда сказал я: "Саша,

Почитали бы стихи!"

В запрокинутом затылке

И в широком жесте — взрыв,

Дух рванулся из бутылки

Заклинанье подхватив.

Он стоял в красе и в силе —

И знаком, и не знаком.

И тревожно бились каылья

Под высоким потолком

На идеологическом совещании первый секретарь обкома Романов процитировал стихи Кушнера о том, как трудно дается поэту слово. И начал ёрничать.

— Трудно, так и не пиши. Я вот, например, не умею сочинять стихов — и не пишу.

Как и следовало ожидать, эти слова обернулись директивой.

В Лениздате с Кушнером не подписали уже обговоренный договор. Главный редактор Хренков развел руками:

— Саша, вы же не маленький — сами понимаете. Раньше, чем года через три, и думать нечего.

Боже мой, как они все хотели бы нашей продажи! На крыльце Дома творчества ко мне, блестя очками и лысиной, подошел Азаров:

— Лев Савельевич, я составитель нового "Дня поэзии". Не согласитесь ли вы принять в нем участие и дать нам стихи о Ленине?

— У меня нет стихов о Ленине.

— Это не страшно. Времени впереди много — вы успели бы написать даже поэму.

204

И, наклонившись, доверительно:

— Сборник весь Ленинский, круг авторов ограничен. И учтите — двойной гонорар.

И последнее. Ко мне приходят мальчики и девочки со стихами. Им не надо ни денег, ни легкой газетной славы. Они хотят одного — писать настоящие стихи. Судьбе Прокофьева они предпочли бы судьбу Мандельштама.

И думая о Сосноре, о Кушнере и об этих детях, я заканчиваю такими стихами:

Выступают сверчки,

С них сбивают очки,

Им ломают пюпитры и скрипки,

Но они поправляют свои пиджачки

И опять надевают улыбки.

И торопятся к нотам, и в ритме живут,

И глядят увлеченно и добро…

И тогда их калечат, увечат и рвут,

И пинают и в спину, и в ребра.

Но они поднимаются — эти сверчки —

И опять поправляют свои пиджачки,

Чтоб им было ни густо, ни пусто…

И да здравствует наше искусство!

БЫВШЕГО ОТЦА Я ОТВЕЛ В ЧК –

Кто начал это дело в русской литературе? Пожалуй, Гоголь. Тарас Бульба говорит сыну: "Я тебя породил, я тебя и убью". И убивает.

Встречалось такое в древнегреческой трагедии и в Азии. Есть и французский вариант: "Матео Фальконе". Но во Франции тема как-то не прижилась, а у нас в литературе двадцатых-тридцатых годов стала сквозной и основополагающей.

Вот советская классика — пьеса Тренева "Любовь Яровая".

205

Молодая учительница выдает пролетарским бойцам офицера, своего любимого мужа. Но автору этого мало. Старуха-мать ищет по городу сыновей и находит одного из них.

"Марья: А Грицко где?

Семен: Сам его ищу, маманя… Под землей найду! Я из его по жилочке коней вытащу, пшеницу по капле крови выточу!

Марья: Да он, чай, в могиле.

Семен: Найдем и в могиле.

Марья: Аспиды же вы! Один глаз у тебя остался.

Семен: Ништо. Я ему оба закрою".

Этот брат — белый — еще только грозится, а другой — красный — из стихотворения комсомольского поэта Джека Алтаузена просто вешает своего брата на сосне.