Чтение онлайн

Не лгите мне, не я распял Христа —

Я даже не сколачивал креста,

Я даже не выковывал гвоздя

И не смеялся, мимо проходя,

Я даже и в окно не поглядел,

Я просто слышал, как народ гудел.

Мне было зябко даже у огня.

И странно слиплись пальцы у меня.

Стены были пропитаны страхом и подозрением. Приятель сказал мне, что в одном разговоре он предположил:

— У Друскина бывает много гостей — боюсь, туда подсылают провокатора.

Хозяин дома возразил:

— Зачем подсылать? Сам стучит.

И я даже не обиделся. Ведь незадолго до этого в мою тетрадь легло четверостишье:

Отпираются нехотя двери,

Каждый взгляд подозрением жжет…

Ни тебе, ни себе я не верю —

Береженого Бог бережет.

Хочу рассказать об одном случае. Ко мне пришел Дима Поляновский — необыкновенно красивый человек, о котором потихоньку передавали дурное. У него был телефон, но являлся он всегда без звонка и, разговаривая, рассеянно перебирал книги на моем столике.

Стоял ясный январский день 53-го года, и Дима ввернул что-то о деле врачей. Я попытался перевести на другое, но он горячо и настойчиво стал убеждать меня, что это начало злобной правительственной антисемитской кампании и все назвал своими именами.

214

Я не возражал, но и не поддерживал. И вдруг он изменился в лице:

— Что я болтаю! Какой я идиот — что я тут болтаю! И начал умолять:

— Лева, не выдавай меня… Если кто-нибудь узнает, я погиб… Я тебя прошу… Мы всегда были друзьями… Не выдавай меня…

Сперва я возмутился, потом пытался его успокаивать. Но он заводился все больше, побелел, лицо покрылось потом. Он заглядывал мне в глаза, хватал за руки.

— Не рассказывай… Не выдавай… Я пропаду… И встал передо мной на колени.

До сих пор я читал об этом только в книгах, и до сих пор не знаю, что это было — истерика или провокация.

Не помню, как я от него отделался. Но и по сей день не могу отплеваться от омерзения и жалости.

А зря.

Я был не намного лучше. Все чаще я следовал совету Тютчева:

"Молчи, скрывайся и таи…"

И как это ни страшно, вглядывался в лица лучших друзей с внезапным ожогом: а не тот? а не этот?

С гневом и презрением к себе я сразу же отметал подлые мысли, но они возвращались и в часы бесед, и в вечера праздничного застолья.

Был хлеб веселым круглолицым парнем,

Он к нам ввалился прямо из пекарни

С коричневой от зноя головой,

Дымился он довольными ломтями

И, сдвинув скатерть дружными локтями,

Мы пировали в радости живой.

Ручьем вилась свободная беседа,

Сосед, смеясь, перебивал соседа,

Бутылка кочевала вдоль стола…

Вдруг словно тень какая-то прошла.

И все преображалось постепенно —

215

Менялся стол, вытягивались стены,

Свисала скатерть, мокрая от слез.

Стал черствым хлеб, не звякала посуда…

И мы не знали, кто из нас Иуда,

А кто — Христос.

Этот вопрос остался открытым и сейчас.

Изменились масштабы, но не суть. Засудили Щаранского, в тюрьме Юрий Орлов. Пока выйдет эта книга, минет время и подставятся другие фамилии.

А что касается спецпсихбольниц, то они вступили в строй уже после смерти Сталина.

Ну а кто старое помянет — тому глаз вон. Это не шутливая пословица, это вполне реальная угроза.

Там наверху многое отдали бы за то, чтобы все недоумевали, как в гениальном рассказе Солженицына:

"37-ой год? А что было в 37-ом? Испанская война?"

А теперь раскроем третье издание Малой Советской Энциклопедии.

Читаем:

"Морозов Павел (Павел Трофимович) — (1918–1932) — школьник, пионер. Родился и жил в селе Герасимовке (ныне Верхне-Тавдинский район Свердловской области). Вместе с крестьянами-бедняками участвовал в изъятии хлеба у кулаков в период коллективизации. Был убит кулаками".

А где же про отца?

Ведь на этом, именно на этом делалась акцентация. Об этом — газетные статьи, стихи, повести, пьесы.

Не ищите, не вглядывайтесь — ни слова.

И я позволю себе закончить частушкой, которую я слышал от насмешливой молодежи:

На полу отец лежит,

Весь от крови розовый —

Это сын его играет

В Павлика Морозова.

216

НУЖЕН ВЕЛИКИЙ –

Нужен великий.

Иногда в газетах появляется:

"Умер великий советский художник Александр Герасимов".

"Умер великий советский скульптор Евгений Вучетич".

"Скончался великий советский композитор Дмитрий Шостакович". (И ведь не соврали — действительно великий. А что касается того полузабытого случая, когда композитор свалился в обморок в Архангельске у газетного киоска, увидев в «Правде» подвал "Сумбур вместо музыки", то зачем ворошить интимные, почти внутрисемейные отношения?)

Хуже всего обстояло дело с поэзией.

Сперва — довольно уверенно — остановились на Прокофьеве. Это была фигура примечательная. Он родился в ладожском местечке Кобоны в рыбацкой семье и начинал как крестьянский поэт, в духе молодого Есенина. Впрочем, выше этого уровня он так и не поднялся.

Писал он увлеченно, лирично, и у него даже встречались по-настоящему хорошие стихи, которые я люблю и сейчас.

"И звезда, как ласточка, присела

На твое высокое крыльцо".

Вскоре Прокофьев сочинил стихотворение о Ленине:

"Так дуб не держится за землю,

Как за него держались мы".

Вероятно, в этом еще не было спекуляции. Ну о Ленине и о Ленине. Кто о нем тогда не писал? Но стихотворение облетело все газеты и альманахи, стало хрестоматийным.

И тогда — пошла писать губерния! Потоком хлынули произведения — патриотические и псевдонародные. (Приговорочки, прибауточки, частушки, потешки — все, что только приходило в голову):

217

"Сидит ворон на дубу,

Зрит в подзорную трубу…"

и т. п.

Творчество Прокофьева быстро превратилось в самопародию. Почти в каждом его стихотворении один или несколько раз употреблялось слово «Россия». В маленькой книжке я насчитал его 87 раз. Злые языки утверждали, что за свежую рифму к «России» Александр Андреевич платит пять рублей.