Чтение онлайн

Лиля смеется:

— Анастасия Ивановна, как же вы не путаете, в каком порядке их надевать?

А еще она приносит сумочку, битком набитую гомеопатическими лекарствами. И всем предлагает. Мы отшучиваемся, но берем. Разве можно ее обидеть?

У Марии Степановны она гостит каждое лето. Старухи как сестры. Обе острые, оригинальные, удивительно снисхо-

310

дительные друг к другу. Командует, разумеется, Мария Степановна.

Анастасия Ивановна не засиделась. Только сняла свои кофточки, и опять уже их натягивает. Как-то там Марусенька… Пойду… Уходя, она поцеловала меня в лоб и перекрестила:

Господь с тобой! Ни к одному человеку я не испытывал такой благодарности. Ведь это впервые в жизни меня — неверующего — перекрестили.

И — слаб человек! — невольный стыдный огонек тщеславия:

"А будь жива Марина Ивановна, она бы меня, наверное, тоже перекрестила".

ПЕТЕРБУРЖЕНКА –

Молодой человек с надеждой спрашивает:

— Мария Степановна, вы помните меня? Я был у вас тогда-то и тогда-то.

— Нет, милый, не помню. Но какое это имеет значение? Все остается во мне.

Она хитрющая — актриса и притворщица. Мы приехали второй раз. Лиля спешит к ней.

— Мария Степановна, дорогая, здравствуйте!

Она вглядывается и произносит:

— Я вас узнала — вы петербурженка.

— Мария Степановна, какая же я петербурженка? Я Лиля Друскина.

— Лиличка! Ох я, старая дура! Как вы? Как Левушка? Вечером проговаривается:

А я с утра знала, что вы приедете. Мне домработница сказала.

311

ЧЕРТОЧКИ –

— Совсем ослепла! Лиличка, деточка, посмотрите: нет ли на горизонте кораблей?

— Есть.

— А я вижу только черточки.

— Так и я, Мария Степановна, вижу только черточки.

В другой раз:

— А это не Левушку везли сейчас к пляжу?

— Левушку.

— Спасибо, деточка, а то я уже ничего не вижу.

ДОМ –

С утра Мария Степановна начинает обход своих владений. Со всеми вещами она накоротке, и скульптуру египетской царицы, матери Нефертити, называет душечка Таиах.

Дом изумительный — с моря он напоминает корабль. Волошин строил его сам, по собственным чертежам.

Но, рассказывая об этом, Мария Степановна иногда увлекается и уверяет, что Максимилиану Александровичу помогал ле Корбюзье. С француза Корбюзье разговор перескакивает на немцев.

— Они появились в дверях мастерской с автоматами, а раскинула руки вот так и сказала:

— Не пущу!

Я смотрю на ее раскинутые руки и понимаю: все это правда.

И неважно, что немцев то двое, то пятеро. Сколько бы их ни было, они спасовали перед ее бесстрашием и не переступили порога.

Святыня осталась нетронутой.

Кукушка в столовой кукует восемь раз.

И новый фантастический поворот.

— Что же это я заболталась? Уже двадцать часов. Пора слушать Би-Би-Си!

312

Какое невероятное смешение стилей и времен, суетности и вечности. Просто завидно!

ОТОМСТИЛ –

Даже «столпы» Союза писателей считали хорошим тоном претить Марию Степановну. Но язычка ее побаивались. Вот она разговаривает с Евтушенко:

— Женя, я давно знаю и люблю тебя, но ты дурак.

И сердито застучав по столу:

— Не спорь, не спорь! Мне лучше видно — ты дурак!

А вот несет свое брюхо по ступенькам Сергей Наровчатов.

И она качает головой.

— Большим человеком стал, Сережа. Весь мир объездил. А всё о тебе плохое говорят.

Тот, угрюмо:

— Знаю.

Но обиделся. И — мелкий человек — отомстил тоже мелко. Когда, вскоре после смерти Марии Степановны, в малой серии Библиотеки поэта вышел наконец томик Волошина (не увидела, не погладила!), в предисловии Наровчатова о ней не было ни единого слова.

ВЕЧЕРА –

Дом жил своей необыкновенно трогательной, слегка пародийной жизнью.

Ну, конечно, не тот шик. Конечно, поет уже не Обухова, а Шергина(? — неразб. Д.Т.)

Но обаяние этих вечеров не преходяще!

313

А ЧТО МНЕ МАРИНА? –

Читает, опекаемый домом, ужасный молодой поэт. Все хвалят. Я взрываюсь.

— Анастасия Ивановна, как не стыдно вам, сестре Марии Ивановны, хвалить такие стихи?

Гордо вскидывает голову:

— А что мне Марина? Я сама по себе!

МАРИЯ СТЕПАНОВНА –

Плачет.

Обокрали. Украли из тайника первое издание Волошина, единственный экземпляр. О тайнике знали только самые близкие люди.

— Молю Бога, чтобы воровкой оказалась домработница! Но она ведь понимает, что это не так.

Мы и сами-то с горечью видим: в библиотеке книги, стоявшие в шестьдесят восьмом году дружно и плотно, покосились, навалились друг на друга. Но даже и в этом положении зияют среди них скорбные щели.

В НАШЕЙ СТОЛОВОЙ –

Осенью Дом творчества сдают в аренду шахтерам — они оккупируют всю территорию.

Писателей остается немного — человек двадцать.

Я лежал в прелестном месте, высоко над морем. Но в пяти шагах находился винный ларек и пришлось переменить скамейку.

Это был какой-то ужас! Каждый шахтер считал свой долгом "угостить меня". Они подсаживались, совали стакан — как не выпить с инвалидом? И спрашивали: "Ведь мы интересны вам, правда? Писателям всегда интересно писать про рабочих".

314

Пo вечерам коттеджи шатались от пьяных голосов. Гремела песня: "В бой за родину! В бой за Сталина!" Женщинам выходить в сад не рекомендовалось, во всяком случае первую неделю — пока выпивохи не спустят деньги. Я спросил у пожилого усатого дядечки:

— Вы здесь с женой?

Он удивился:

— Да вы что? Кто же ездит в Тулу со своим самоваром?

Было и такое:

Трое шахтеров, подвыпив, вваливаются к Марии Степановне, в мастерскую Волошина. Разглядывают картины.