Чтение онлайн

– В одной камере с ним сидели?

– Нет, но я знал, что его держат тоже в этом СИЗО. Там всего сто человек сидит, такой небольшой изолятор для элитной публики.

– Какие мысли появляются у человека, вдруг оказавшегося за решеткой? Возникает недоумение?

– Вы знаете, недоумения не было. Потому что все, кто туда попадал, прекрасно знали, как это делается. И потому что сами раньше делали то же самое. Лично меня тюрьма заставила взглянуть на себя со стороны. И я вам скажу совершенно откровенно: мне это было неприятно. Стыдно было… как я себя раньше вел. Вот это особое подобострастное отношение окружающих к должностному лицу… Когда ты в качестве такого должностного лица приезжаешь куда-то, и тебе везде рады, готовы угодить, тебя везде приглашают… А ты воспринимаешь это за какое-то откровение, за доброжелательность. Всеобщую! И… не желаешь увидеть, что это всего-навсего лишь заинтересованность людей в твоем расположении, чтобы они через тебя смогли порешать какие-то свои вопросы. Их радушие ты принимаешь за чистую монету. И уже думаешь о себе: «Да я просто хороший парень! Да меня везде ждут! Мне везде рады!» И с этой иллюзией трудно расстаться. Даже в тюрьме… Я вот все настраивал себя, сидя в зоне, на работу адвоката в будущем. Постоянно следил за законодательством, писал жалобы – за других осужденных… я их столько здесь понаписал, но вот отменили сейчас… по закону об адвокатуре, ранее судимых туда теперь не берут. Второй вариант – заниматься бизнесом. У меня жена занимается бизнесом, она директор фирмы, и друзья тоже все бизнесмены. Я, сидя в зоне, был в отпуске – мне разрешили съездить. Я восстановил со всеми отношения, я не буду потерян, я знаю, чем буду заниматься. Разумеется, теперь я уже буду ко всему относиться без иллюзий. Опыт колонии… Если тебе улыбаются, то это не значит, что ты такой хороший. Вполне возможно, это значит, что тебя опять хотят посадить. В этом смысле – в смысле отношения к окружающему и окружающим тебя – колония дает неоценимый опыт.

– Не появится ли у вас комплекс недоверия? Ко всем, кого встретите? Ведь надо кому-то и верить.

– Надо жить без иллюзий. Правильнее будет так сказать. Потому что весь мир построен на компромиссах, абсолютно весь мир. На каких-то взаимных интересах. Если вы вдруг выходите за пределы этих взаимных интересов, это значит, здесь что-то иное. Может, конечно, быть очень тесный круг общения – это твоя семья, например. Вот так и создаешь свой мир, а за пределами этого мира совершенно иные отношения. Отношения именно взаимной заинтересованности.

– Давайте поговорим о жизни в колонии. Что это за жизнь?

– Несмотря на то что я двадцать лет проработал в прокуратуре, я, когда попал в зону, то сразу ощутил – это другой мир. Другие манеры общения, другой язык. Или ты начинаешь учить этот язык и принимаешь правила поведения, или ты становишься отверженным в этом мире. Третьего варианта нет. Здесь действительно нужно выживать. Потому что в колонии все обострено… И здесь действует материальная заинтересованность, она выходит на первый план во всех отношениях. Здесь просто так тебе даже иголку не дадут. Заведомо предполагается, какую услугу ты окажешь в ответ.

– О каких услугах вы говорите? Ведь в зоне никто ничего не имеет. Все равны.

– Это только на первый взгляд. Например, я не хочу мыть пол. И я тогда подхожу к кому-нибудь и говорю: «Ты согласен помыть пол?» И даю ему пачку сигарет. Он, конечно, соглашается. И он это делает каждый день. Или у меня порвались брюки. У меня нет навыков их зашивать. И опять пачка сигарет помогает мне решить проблему. Вот уже начинается взаимный интерес, о котором я упоминал.

– Только не говорите, что зона – слепок общества, оставшегося за пределами колючей проволоки.

– А я так и думаю. На воле что-то делают за деньги, а здесь – за услуги.

– Это нормально?

– По-другому здесь невозможно.

– Ну почему же: если умеешь, зашей брюки товарищу по несчастью просто так, без корысти, не беря сигареты. Научи его самого шить, вот и всё. Обычные человеческие отношения.

– Здесь этого не бывает. Потому что в зоне масса людей, которые не имеют никакой поддержки извне. И они вынуждены… работать… Ну вот еще пример: существует график уборки территории, для всех без исключения. А я, допустим, не хочу идти: долбить лед или собирать окурки. Я даю кому-то сигареты, и человек за меня это делает.

– Что-то много вы раздаете сигарет…

– Я не сказал главного: я редко кому-либо что предлагаю. Это тот человек сам приходит ко мне и предлагает свою услугу.

– А по каким причинам он мог оказаться без поддержки извне? Семьи остались, дети остались. Неужели у многих, попавших в зону, родня отворачивается? Но друзья остаются. Переписывайся, получай посылки.

– Не-е-ет, человек уходит в этот мир, как в могилу. Не каждый, но большинство. У нас в отряде сидит один человек, у которого пять братьев и две сестры. И никто ему не пишет и посылки не шлет. Я долго пытался понять. Это реакция ответная: значит, он относился к ним так же в прошлой жизни. У него были с родственниками такие отношения. И он для них и не был кем-то близким, несмотря на родство. Он что был, что не был. Ушел, ну и ладно. У них нет сострадания, потому что он не был для них значимым. Но люди даже здесь не хотят этого осознать и понять, почему они одни остались. У них растет ненависть к родственникам, что они его не хотят поддержать. Хотя сам он в прошлой жизни тоже ничем им не помог. Мало того, еще был, может быть, обузой. Ведь есть масса примеров, когда женщина начинает нормально жить только тогда, когда ее мужа посадили. К сожалению, это объективная реальность. Вот несмотря на то что в колонии отбывают срок бывшие представители власти, среди них масса наркоманов, алкоголиков. Это люди, которые деградировали еще на свободе. Здесь отбывает наказание один бывший майор, в прошлом начальник отдела уголовного розыска, – он ходит окурки собирает. Деградировал до крайней степени. Он ходит чрезвычайно помятый, небритый, грязный – редкий бомж таким бывает. А здесь этот бывший сотрудник ходит, для него это нормально. Если раньше на службе с него требовали какой-то приличный вид, то здесь никто не требует. Он предоставлен сам себе. В колонии таких осужденных называют «чертями». В зоне я пришел к поразительному выводу: в нашей стране в органы власти идет всякий сброд. Только в одном нашем отряде пятнадцать человек не имеют среднего образования. Они учатся в колонии в средней школе, начиная с восьмого класса. Но это же были представители власти! Как же их брали в милицию? Но это, я говорю, только в нашем отряде. А в колонии их наберется человек шестьдесят. И это взрослые люди, которые состояли в должностях. У меня товарищ появился в зоне. Он бывший прокурор. У него уровень достаточно высокий. Вот такое большое расслоение в зоне. Еще один мой товарищ – бывший подполковник, из гарнизона. Сел тоже за взятку. Но по натуре он человек воспитанный, тактичный, интеллигентный. Он не может влиться в эту волчью стаю. Несмотря на то, что он вроде бы должен быть солдафоном. И вот для него непонятны такие вещи, как подставить кого-то. Хотя в милиции это в порядке вещей. К сожалению, в зону народ, который здесь сидит, принес самое плохое – ментовское. Как говорят про них – менты. Они и есть менты. Это их самое плохое качество. Люди без принципов. Заложить, подложить какую-то гадость, интриги плести… Ведь работает в зоне только часть осужденных, остальные сидят без работы – это простойные бригады. И вот они весь день сидят и обсуждают друг друга. Сплетни плетут. Без конца. Одно и то же каждый день. Я вам приведу такой пример. Вот меня когда привозили на судебный процесс, помещали в «стакан» – это отдельная маленькая камера, пятьдесят на пятьдесят. Сидишь, ждешь своей очереди, когда тебя приведут к судье, он допросит. Охрана тут же. Процесс прошел, я жду вечера, когда меня повезут обратно в СИЗО. Весь день охрана здесь играет в карты. И вот я вынужден слушать их – мне деваться-то некуда. В других «стаканах» сидят женщины – их тоже судят. Охрана общается между собой только на одном языке: мат-перемат. Тема разговора тоже одна: где кто вчера чего выпил и чего съел. Дальше слушаю: «Ой, смотри-ка, Васька, цемент привезли во двор» – это во двор областного суда. И они продолжают: «Надо вечерком подъехать, пару мешочков спиздить». Я слушаю и думаю: неужели раньше-то я всего этого не видел и не слышал? В соседней камере сидят два бандита – тоже после суда, между собой разговаривают. И у них точно такой же лексикон, эти же выражения. Они ничем не отличаются от этих сержантов. Абсолютно. Это тогда меня поразило…

А вот сейчас я смотрю, когда в колонию попадают молодые милиционеры, они адаптируются уже через два часа после заезда сюда. Для них вообще ничего не меняется. Бандитская среда для них родная. Повадки, манера общения, темы разговоров – все то же, что у шпаны из подворотни. Это объективная реальность, данная нам в ощущениях. Я ведь тоже привык к зоне. Это сначала она меня смутила, а потом адаптировался. Внутри зоны все вопросы регулируют сами зэки. Офицеры сидят только на КПП. А на территории зоны в специальных будках сидят зэки, они проверяют, чтобы никто лишний не выходил из локального участка. Зэки ходят в патруль, смотрят, чтобы все были одеты по форме, в робу, чтобы у всех были бирки. Зэки следят за поддержанием чистоты. Завхоз в отряде – зэк! – смотрит за порядком в отсутствие начальника отряда. Чтобы все было покрашено, побелено, чтобы вовремя сменили белье. И в этих условиях у зэков вылезает все ментовское. Он смотрит на тебя так же, как вчера смотрел на бабушку, торгующую семечками на рынке. Есть такие, что готовы тебе тут же в горло вцепиться. По любому поводу. Вот парадокс: в колонии они сразу принципиальными становятся. Почему? Потому что в большинстве случаев в зоне на должностях оказываются именно те, кто не состоялся в прошлой жизни. И здесь у них появляется единственный шанс как-то показать себя. Это такое рвение… В зоне он наконец-то стал начальником. Сегодня его ставят, например, банщиком. Ну кто такой банщик? Твое дело тазики убрать… Ничего подобного! Я могу тебя пустить в баню, а могу не пустить. Цепочку может себе завести он, будет ходить наматывать на палец – ну ведь начальник он!.. Большой теперь человек! А цепочка выступает как атрибут представителя власти. Назавтра ситуация меняется: его вдруг убирают с должности. И вот он стоит в углу совершенно потрясенный. Конец карьеры и всех жизненных планов!.. И он снова пытается лезть во все дыры: лишь бы хоть как-то соприкоснуться опять с властью. И смех и грех. Став начальником, он может послать тебя. Безнаказанно. Он ощущает, что это власть… Вот почему в зоне очень много обиженных? В каждом отряде человека два-три таких есть.

Меня это поначалу поразило: столько отверженных! Но их опущенными сделали не здесь. Или где-то в СИЗО, или на этапе. Я долго пытался понять причину явления. И вдруг понял: да, их выбросили из общества, но им хочется, чтобы был кто-то, кто еще ниже их стоит. И этих обиженных будет все больше и больше. Потому что всегда хочется сказать: «Да, я, конечно, совсем растоптан, но ты, сволочь, ты-то вообще мразь. Я выше, чем ты». Парадоксальная ситуация возникла в одной из тамбовских колоний. Этот случай описан в литературе. Собрали всех обиженных в один барак, чтобы их больше не унижали. Через два дня среди них появились свои обиженные – повторно опущенные – и те, кто ими командовал. Даже среди них возникла иерархия. И в этом заключается человеческая сущность. Думать, что есть еще кто-то ниже меня. Это помогает сохранять собственное достоинство, вернее, остатки этого достоинства. Хоть вот столечко его сохранить. Среди обиженных есть даже с высшим образованием. По местным понятиям, с ними нельзя здороваться. В столовой они сидят за отдельным столом. В помещении отряда у них отдельный угол. Все знают, что там живут обиженные, туда заходить не стоит. Есть в зоне и своя элита – это блатные или приблатненные. В основном это те, кто занимает какие-то должности.

– Для администрации колонии вы все равны.

– Ничего подобного.

– Все вы ходите строем?

– Да.

– В одну столовую?

– Совершенно верно.

– В один клуб?

– Да, но…

– Чем же элита выделяется среди других? И кто ее выделяет?

– Это вопрос, переходящий в разряд опасных. Для всякого, кто его будет обсуждать. И для меня в том числе. Эту тему можно обсуждать только за пределами колонии. Я недавно ездил в отпуск на две недели, впервые за последние пять лет, и поймал себя на странных ощущениях. Как только я вышел за ворота зоны, я сразу ощутил, что это временная свобода. Что надо возвращаться. Прямо сейчас. Что меня вывели на экскурсию. Показать – и обратно. Вот настолько зона впитывается в сознание. Я на рынке подошел к прилавку, чтобы купить рыбу, достал деньги и тут же их спрятал. И стал оглядываться, не смотрит ли кто. Только потом поймал себя на мысли, что я уже не в тюрьме.

– Если бы вдруг вы столкнулись на улице с тем, кто писал на вас заявление… Ваша реакция на такую встречу?

– Я давно уже все это пережил. Для меня нет барьеров общения с ними. Для них, конечно, страх будет на всю оставшуюся жизнь: вдруг я начну мстить? А для меня они уже не существуют. Мстить не собираюсь. Жизнь такая короткая штука. Тем более после пятидесяти лет начинаешь понимать, что тратить ее на выяснение отношений с кем-то… Когда каждый день прекрасен. Даже здесь, в зоне, если его правильно прожить. Если не стоять на помойке возле окурков целый день, а заниматься чем-то. Потому что масса интересного. Я вот с утра встаю и сразу работаю – целый час сижу и… пишу! Я пять лет потратил на то, чтобы добиться реабилитации своего деда. Он был репрессирован в тридцать третьем году. Я установил переписку с ФСБ, прокуратурой, милицией, архивами. Естественно, раз я писал из тюрьмы, то отношение ко мне в этих инстанциях было иное. Но тем не менее я добился реабилитации деда. И матери. Находясь здесь. Получил документы наконец. Я считаю, что сделал для матери самое полезное, что мог сделать. Потому что ей все время отказывали. Дед умер в ссылке. Следов никаких не было. Я нашел следы. Еще в зоне я пишу жалобы за других осужденных, поскольку с грамотностью у многих проблемы… Приходят и просят написать жалобу по его приговору. Изучаю суть вопроса и потом пишу. Еще я в зоне стал писать рассказы. Я думал: почему это меня вдруг потянуло к литературному творчеству? И понял: это защитная реакция организма, чтобы отключиться от реальности. Пишу о самом разном: о жизни здесь и о жизни там. Например, о поездке в Монте-Карло. Или о том, как здесь строятся взаимоотношения. Иногда хожу в спортзал – в зоне очень хороший спортзал. Потом обед, затем… случайная работа, какие-то поручения, которые даст начальник отряда. Раньше я работал на производстве – в тарном цехе сколачивал ящики. Попал под сокращение. Сейчас нахожусь в простойной бригаде. В зоне многие хотят работать. Потому что болтаться без дела – в тягость. А на производстве день проходит быстрее.

– Что в тюрьме больше всего раздражает?

– В первое время после ареста меня все раздражало, а потом вдруг наступило какое-то успокоение. Как это произошло? Учитывая особую «важность» уголовного дела, меня из Москвы в Екатеринбург отправили не поездом, а самолетом. Такое вообще редко бывает, ведь самолет для зэка – большая роскошь. Но, видимо, решили исключить в пути какие-либо контакты со мной. В Екатеринбурге поместили в одиночную камеру, где я провел полтора года. Метр двадцать на два метра помещение. Приварена шконка. Лампочка. Это все условия. На прогулку выводили в одиночный дворик. Обязательно в наручниках. В сопровождении двух сотрудников изолятора. Если кто встречался на пути следования, им кричали: «Лицом к стене!» А те пытаются украдкой взглянуть, что за уголовника ведут. Вот это и раздражало. Иногда доходило до абсурда. Сижу в камере один. Приходят подстригать. Командуют: «Руки назад!» И еще их нужно просунуть в кормушку – в окошко в двери, чтобы надели наручники. Потом открывают дверь, выводят в коридор. Там стоит зэк с механической машинкой для стрижки. Рядом наблюдает охранник с собакой. Напротив на стуле сидит офицер. Я сажусь, и в такой компании меня подстригают. Точно так же водили на прогулку. Сзади охранник с собакой, впереди – офицер, посредине – я в наручниках. Полтора года так продолжалось… Каждую пятницу – обход камер начальником изолятора вместе с начальниками отделов. Дверь открывается, меня спрашивают: «Вопросы есть?» Отвечаю: «У меня уже никаких вопросов нет». Ну, по-улыбаемся друг другу, и всё – обход закончен. Сначала они мне говорили, что мое пребывание в одиночке – это недоразумение, мол, разберутся. А потом уже и отвечать перестали. Ну и я перестал вопросы задавать. Я же знаю, как этот механизм работает. Потом был суд, после которого меня еще полгода держали в одиночке… Однажды зашли ночью, увезли на вокзал, посадили в столыпин, и – по этапу. Самый скверный следственный изолятор в стране – это в Иркутске. Такого я больше нигде не встречал. Набивают камеру людьми, там нет окон, нет отопления. Лампочка регулярно перегорает. И никому нет дела, что там сутками сидят без света. В камере, как правило, человек тридцать. По стенам течет, там где-то провода замкнуло, в стене, внутри, и если дотронешься до стены – пробивает, из носков выскочишь. Содержат, как последних скотов. Такого нет нигде… Тем более они ведь понимают, что сами могут здесь оказаться. Ведь в колонии сидят бывшие начальники отрядов из колоний, бывшие опера из колоний. В иркутском изоляторе я пробыл три недели. Долго не мог понять, почему меня не отправляют в колонию. Уже начал писать… Как мне ответили, недоразумение. Чтобы я, наверное, в полную силу прочувствовал свою… вину! После одиночной камеры я не мог наговориться. Одна история меня сильно поразила. Я познакомился в СИЗО с бывшим опером. Потом он стал рэкетиром, и не могли с ним справиться, чтобы посадить. Тогда придумали убийство: что он убил сторожа на своей даче. Поскольку человек исчез. Меня этот случай поразил. Нет трупа, нет орудия убийства, нет свидетелей убийства, и нет даже никаких косвенных доказательств, но процесс идет по убийству. Матери убитого показали фотографию, где она опознала его по одежде. Каждую весну снег тает, и в одном месте показался труп – обезображенное тело. Матери показали фотографию и спросили: «На нем был такой свитер?» – «Да, был». Опознала, значит. Расписалась в протоколе. И вот когда уже процесс был в самом разгаре, этот «убиенный» объявился. Он поехал в Ставрополь на заработки, и там чечены взяли его в плен. Когда его освободили наши войска, он позвонил матери. Она говорит: «Слушай, Вовочка, из-за тебя же судят Валерку – за то, что он тебя убил. Ты давай приезжай быстрее». Он отвечает: «Ну как справку мне выправят, я сразу и при-еду». Она приходит в городскую прокуратуру к следователю и говорит: «Вы сказали, что Вовка погиб, а он мне звонил сегодня». Следователь отвечает: «Мамаша, все хорошо, вы только никому не рассказывайте». А процесс идет… Ну, вопрос чести, встать бы прокурору и сказать: «Мы снимаем обвинение по этой статье». Сказать, что произошло недоразумение… Нет! Он, «убиенный», уже сам пришел в зал суда. Его спрашивают: «Кто такой?» Он называется. Его опять спрашивают: «А документы у тебя есть, что ты – это ты?» Он показывает справку, поясняет: «Паспорта, правда, нет, но я – это я». Ему парируют: «Справку может любой составить». – «Так вот моя жена сидит». – «Ну и что с того, что сидит. Ты документ покажи». Более того, у судьи возник вопрос к «убиенному»: «Кто тебя пустил в зал заседаний?» Потом, конечно, судья исключил 105-ю статью за убийство, и осудили по другим статьям. Так было, и я отвечаю за свои слова. Потому что я сам на слово никому не верю. И я лично смотрел документы, где его сначала обвиняли в убийстве, а потом эту статью убрали. И вот что я хочу сказать: эта история отнюдь не исключительное явление, а наоборот, достаточно распространенное. Рядовое, к сожалению. Тюрьму можно сравнить с гостеприимным домом, в котором рады всех принять, но никого не выпустить. И людям надо об этом знать. Ведь тот, кто не столкнулся с этой системой, он даже не представляет, что здесь совсем другой мир. Помню, когда я смотрел на своем процессе на прокурора, я думал: для него это все театрализованное представление. Он пришел и так же уйдет – в свою, реальную, жизнь. А в эту тюремную жизнь для него было просто экскурсия. Даже не экскурсия, а так, соприкоснулся. Тюремная тема по-прежнему закрыта для широкой общественности. О реальном положении дел в тюрьмах и колониях молчат и газеты, и телевидение. Приведу такой пример. Я дважды писал в две разные редакции письма. Высылал свои рассказы о жизни в колонии и приписывал, что готов встретиться с журналистами, если у них возникнут вопросы. Ответов не было. Может, журналистам это не интересно? Или снова происки ФСБ? Потому что в нашей стране нет такой помойки, где не сидел бы таракан из ФСБ. В колонии отбывают срок люди разных национальностей. Это еще одна самостоятельная тема, о которой нигде не пишут. В зоне много чеченов, ингушей. И тут же много людей, которые попали в зону с войны. Из Чечни. Славяне. У многих есть ордена. Кого-то самого брали в плен. И они тоже брали в плен. В колонии славяне столкнулись с чеченами, которые нас просто ненавидят. В глазах ненависть стоит: дай ему автомат – он сегодня же всех нас порешит! И в колонии чечены ведут себя скверно. Вызывающе. Бывает, даже провоцируют. Вот идешь, а тебя подталкивают, например. Проблема? Проблема. Бывших врагов посадить в одну колонию… Меня поразили буряты. Они справляли Новый год. К ним присоединились тувинцы и калмыки. Все буддисты. Новый год у них – в марте. Администрация разрешила им собраться возле одной локальной зоны. Они заварили чифирь, принесли конфеты и какие-то национальные кушанья. И еще принесли кость от крупного рогатого животного – лопатку или ключицу, которую они, по традиции, должны были сломать ударом руки. Все вместе они образовали круг. У них был старший – по возрасту – он набрал в пиалу дымящиеся угли. С этой пиалой он трижды обошел круг, потом возле каждого сделал круг, и еще что-то приговаривал – молитвы свои. А все стоят, смотрят на него, внимательно слушают. Уже смеркалось, взошла луна. Они попили чифиря, потом стали ломать кость. Выходили по очереди. Только шестой или седьмой смог сломать ее. Ему приз – несколько сигарет. Потом они стали бороться: национальная борьба у них есть… А когда уже совсем стемнело, один из тувинцев начал петь. Горловое пение… Громко и надрывно. На всю колонию. В темноте это было настолько жутко. У меня было такое ощущение, что из темноты сейчас выйдут воины Чингисхана. Причем мой сосед сказал: «Если до утра нас не съедят, то нам крупно повезет». Словом, все это воспринималось как действие первобытных людей. Над зоной стояла огромная круглая, красная луна. Где-то вдалеке выли собаки… Помню, я еще подумал, что они все же молодцы – сохраняют национальные традиции. Хотя все они – молодые и пьяницы по воле, и я удивлялся: ну откуда у них все это? И тем не менее, им хотелось объединиться. Хотя бы на этой почве. Есть в зоне таджики, узбеки. Но они испорчены цивилизацией. Друг друга поддерживают постольку поскольку. О кавказцах я уже говорил: ведут себя скверно. Особенно чечены, ингуши. И проблема в том, что их нельзя поставить на место. Потому что нельзя на национальной почве рознь сеять. Этим они и пользуются.