Чтение онлайн

Из рассказа осужденного Д.

– Сначала меня привязали к стулу и били током, противогаз надевали, ногами били. Потом ставили мне на голову стакан и ногами пытались сбивать его. Если промахивались, то попадали по голове. Потом цепляли меня к машине наручниками и таскали по земле. Иголки совали под ногти. Я очень часто сознание терял. Где-то на седьмой или восьмой день я уже все подписал…

Осужденный Д.

– Я родился в городе Североуральске. Родителей своих не знаю. Поэтому с самого детства скитался по приютам. Из Североуральска меня перевели в детдом в Таганрог. Там я окончил школу. Меня призвали в армию, где я освоил специальность механика по тяжелой технике. Вернулся из армии, и написал письмо в Якутию, в старательскую артель. И мне сразу пришел вызов, мол, приезжайте. Так я поехал работать в артели. Я приехал в феврале и сразу же стал полностью разбирать технику. Мы разбирали бульдозеры и опять собирали. Потом выезжали на полигон, где работали.

– В каком году вы приехали в артель?

– Ой, я не помню уже. Были восьмидесятые годы. Я там сезон отработал, получил благодарность за исправную технику. Получил деньги. И меня уже стали приглашать в другие артели.

– Там же, в Якутии?

– Нет, меня пригласили в Красноярск. Потом я опять уехал в Якутию. И так в общей сложности я работал в артелях двадцать лет.

– Платили хорошо?

– Очень хорошо.

– У вас есть жена, дети?

– Да, есть.

– Много детей?

– Да нет. Трое.

– Жена пишет в колонию письма?

– Ну, пока тишина…

– А вы пишете ей письма?

– Конечно.

– Какой у вас срок заключения?

– Двадцать лет.

– За что вы попали в зону?

– Получилось так: мы сезон отработали, а нам выплатили только часть денег. А я уже знал эту систему: если все деньги сразу не выплатят, то их могут не выплатить никогда. Я посмотрел, что такое дело, и сразу пошел в тайгу. В тайге можно вести частный промысел. В мае 1998 года я ушел в тайгу и только через год вышел обратно из тайги. Целый год я работал на себя. Я вышел из тайги с мешком золота, завернул в свою бывшую артель, показал им золото, они говорят: «Поехали, посмотрим на место, на месторождение, которое ты нашел». А я действительно нашел очень богатое месторождение, которое ни на каких картах не указывалось. И вот меня просят в артели: вези, мол, нас на это место. Дескать, проведем там геологическую разведку и начнем разрабатывать месторождение общими силами. И что, мол, в накладе я не останусь. Я согласился. А они очень сильно торопились поехать и поэтому меня торопили. Сначала они даже хотели заказать вертолет, чтобы сразу долететь до нужного места, но с вертолетом не получилось. Добираться нужно было далеко, за пятьсот километров. Мы сели в машину, доехали по гравийной дороге до озер. А дальше надо было идти пешком. Мы немного прошли, и я чувствую, что мне как-то не по себе стало. Что-то меня беспокоило. Тогда я их оставил, а сам пошел дальше. Им я сказал, что скоро подойду. И вот я ушел от них. Дошел до своего участка, сделал там что надо, пошел назад. Но сердцем чувствовал: что-то не так происходит. Я снял с себя весь груз…

– Какой груз?

– Золото. И я с пустыми руками пришел к ним обратно. Они даже не ожидали, что я вернусь пустой. Обыскали меня…

– Обыскали?

– Ну, как обыскали: я пришел к ним, оставил вещи, и пока туда-сюда ходил, вижу, что мои вещи лежат не в том порядке, в каком я их оставил. Значит, в моих вещах что-то искали. Но так ничего и не нашли. А потом я им сказал, что никуда с ними я больше не пойду. Они пошли обратно, к машине, а я взял лодку и поплыл вниз по течению. Я доплыл до места, где жил старик по кличке Короед, и у него остался рыбачить. Два месяца я у него жил, потом решил выйти в поселок, к людям. Когда вышел к людям, то оказалось, что меня уже повсюду искали. Потому что в тайге, где я раньше находился, нашли двух убитых старателей. И меня подозревали в их убийстве. Но я не мог их убить потому, что когда я выходил из тайги, я был, в то время, с одной рукой. То есть с одной рабочей рукой. Потому что вторую руку я отморозил, это было в мае 1999 года. И я даже палец себе отрезал. Полностью. У меня гангрена пошла. Я взял пассатижи и просто оторвал палец, поскольку был один, в тайге, помочь мне никто не мог. Потом, в больнице, мне еще поудаляли косточки, разворотили всю руку… Ну и вот, мне сказали: «Это ты мог убить тех людей». Сначала меня били и говорили: «Признавайся, что это ты застрелил их».

– Кто вас бил?

– Дознаватели.

– Вы признались?

– Ну, я не выдержал… Потом на меня стали навешивать еще пять убийств. Но потом эти обвинения сняли, потому что те люди оказались живыми. А первых двоих, убитых, оставили на мне. И приговорили на двадцать лет заключения. Им надо было меня засадить, и они меня засадили.

– Почему им надо было именно вас засадить?

– Потому что я первым вышел из тайги. Вообще в то время, когда были совершены убийства, в тайге было много других людей. Но я вышел из тайги первым. И меня сразу же арестовали. На суде я вину не признал. Судья меня спрашивает: «Это ваш почерк?» Я посмотрел, говорю: «Нет, не мой почерк». Они там сами дописали и расписались. А я в материалах следствия даже не расписывался. Потом оказалось, что убитых не застрелили, а убили другим способом. И снова стали переделываться все следственные бумаги. Меня так били, добиваясь признания… Весь поселок возмущался – слух-то пошел. Один милиционер, правда, хотел заступиться за меня. Так ему дали четыре года лишения свободы.

– А его-то за что осудили?

– Так за то, что полез меня защищать. И еще один подполковник тоже пытался меня защитить. Ему дали девять лет заключения. Оба они сейчас тоже сидят в этой зоне. В милиции не любят, когда выносят сор из избы.

– Как вас били?

– Током били. Это я хорошо помню. Током били меня в отделе милиции.

– Долго вас там держали?

– Десять дней. Хотя я сам пришел в милицию… Когда я вышел из тайги, мне сказали: «Сходи в милицию, к тебе есть вопросы». Я пришел к ним без всякой задней мысли, а меня тут же скрутили, и все понеслось… Мне сказали, что я якобы застрелил в тайге двух старателей. Из винтовки. Потом оказалось, по данным экспертизы, что огнестрельных ранений не было. Их убили монтировкой. Причем били их с левой руки. А у меня левая рука была вся раздроблена, в крови, я не мог бы ею бить. И потом еще оказалось, что убитых сначала пытали. Им связали проволокой руки. Это двоим здоровым мужикам. Я не мог бы один с ними справиться. Там как минимум их убивали трое. И я видел этих троих. Но я не знал тогда, что они – убийцы.

– Где вы их видели?

– Я шел с перевала, с золотом, спустился к зимовью, где жили эти старатели. Я хотел взять у них продукты. У них там, когда я подходил, хлебушком пахло. И вот я подхожу к зимовью, смотрю: идут трое. Незнакомые. Я сразу – в кусты. Смотрю: в кустах валяются сапоги. Я схватил их, потому что у меня мои сапоги были порваны, и дальше побежал, спрятался. Смотрю, эти трое прошли своей дорогой, они были с автоматами и в маскировочных халатах.

– А почему вы от них побежали прятаться? Чего вы боялись?

– Я подумал, что это милиция. А у меня был груз – золото. И на частный промысел существует запрет. Я испугался, что меня обыщут, а потом заведут дело за незаконную добычу золота.

– Что произошло дальше?

– А дальше я тихонько подошел к зимовью, там никого не было, взял кое-какие продукты и так же тихонько ушел.

– То есть вас никто не видел?

– Нет, никто. Ну а дальше вы все уже знаете: когда я вышел из тайги, мне сказали прийти в милицию. Там меня арестовали и обвинили в убийстве. А доказательством моей вины стали те самые сапоги, которые я взял в кустах возле зимовья. Потому что эти сапоги, как оказалось, принадлежали одному из убитых.

– Сапоги были с меткой?

– Да, в одном сапоге был ввинчен болтик. Если отклеилась где кожа, а приклеить обратно невозможно, то ее привинчивают болтами. Я сам так же ремонтировал свои сапоги.

– Какие еще вещественные доказательства предъявлялись в ходе судебного процесса?

– Больше никаких доказательств не было. Но чтобы я признался, в милиции меня пытали… Сначала привязали к стулу и били током, противогаз надевали, ногами били. Они пьяные были… Потом они ставили мне на голову стакан и, как в ушу, ногами пытались сбивать стакан. Если промахивались, то попадали по голове. Потом цепляли меня к машине наручниками и таскали по земле. Иголки совали под ногти. У меня потом пальцы вот такие были… Я очень часто сознание терял. Где-то на седьмой или восьмой день я уже все подписал… я сказал: «Ладно, давайте бумагу, я все подпишу».

– Что именно вы подписали?

– Я подписал, что убил этих старателей. Потом вызывают следователя, он приезжает с кинокамерой и начинает снимать меня на пленку, мол, давай опять признавайся. Тогда я сказал: «Вы мне адвоката давайте. Без адвоката я говорить не буду». До этого я сколько просил адвоката, так его мне вообще не давали. А на этот раз адвокат вдруг приехал. Посмотрел на меня, а я весь синий был, он спрашивает: «Что с ним?» Ему отвечают: «Да это он сейчас с лестницы упал». Потом мы стали с адвокатом разговаривать. И я сказал: «Я людей не убивал. На мне не было и нет чужой крови. И не будет. Я двадцать лет проработал в артели, я знаю, что лучше пойти в тайгу и самому намыть золото, чем убивать людей за какие-то двести грамм». Эти мои слова засняли на видеокамеру. Вытащили кассету, куда-то унесли. А потом эта кассета исчезает. Хотя были свидетели, которые подтвердили, что меня записали на видеопленку и что я был весь синий. Я на суде говорил: «Давайте посмотрим кассету». Бесполезно… Все было подстроено против меня. Специально. Меня судья спрашивал: «Ну а почему ты подписался, что убил людей?» Я отвечаю: «Я просто уже не выдержал…

я бы и Гитлеру подписался». Меня ведь когда из нашего поселка, из отдела милиции, привезли в Якутск, в следственный изолятор, то сразу бросили в пресс-хату, где сидят отморозки, они выбивают нужные показания. Я три дня с ними дрался, ну… хорошо досталось мне. Потом меня вывели… увезли в милицию, завели в какой-то подвал, и опять мне хорошо досталось.

– А на этот раз чего от вас добивались? Вы же подписали уже признание.

– Да, я подписал, что застрелил двоих старателей. Но медэкспертиза показала, что они не были застрелены и что их убили монтировкой. И теперь из меня выбивали показания, что я их не застрелил, а убил именно монтировкой. Меня опять очень долго мучили, в подвале…

– Что было потом?

– Меня снова привезли в СИЗО. В черную хату. А подполковник из красной хаты говорит мне: «Иди к нам. Ты в черной хате долго не протянешь».

– Какой такой подполковник?

– Подполковник милиции, я уже рассказывал, которого посадили из-за того, что он стал защищать меня.

– Как вы смогли общаться с ним в СИЗО? Вы же сидели в разных камерах: он в красной, вы – в черной.

– Да там между камерами были такие дыры…

– Дыры?

– Из стены вытаскивался кирпич, а на время обыска обратно вставлялся и маскировался – замазывался хлебом. На тюрьме такие дыры называют кабурами. Через эти кабуры общается вся тюрьма.

– И все это происходило в якутском СИЗО?

– Да, в якутском.

– Итак, подполковник вам предложил перейти к ним в камеру…

– И я перешел.

– Неужели так просто: захотел – и перешел?

– Да нет, я попросил – и меня перевели к ним.

– Вы сказали, что этот подполковник пытался защищать вас.

– Я знаю, что его держали на пятидесятиградусном морозе, в гараже, и требовали, чтобы он отказался от своих слов.

– Каких слов?

– Он говорил, что я никого не убивал. Он мог это доказать.

– То есть его и ваше дело в конце концов объединили в одно дело?

– Нет, его осудили за получение взятки.

– Кто ему дал взятку?

– Этого я не знаю.

– Но вы говорите, что фактически его осудили и отправили в эту зону только за то, что он пытался вас защищать.

– Да, фактически его осудили за это.

– Запутанная получается история. Кстати, а вас-то почему отправили отбывать срок в милицейскую зону?

– Не знаю. Может быть, потому, что я какое-то время сидел в СИЗО в милицейской камере. И что в моем деле оказались замешанными двое милиционеров, пытавшихся оправдать меня и за это тоже пострадавших.

Пройдя через вертушку дежурной части, мы с нарядчиком вышли на территорию производственных объектов зоны.

– Сейчас познакомлю вас с одним бывшим главой района. Интереснейший человек! Ну вот и пришли.

Мурашов толкнул дверь с табличкой «Мастер тарного цеха».

– Виктор Иванович, ты здесь? Принимай гостей.

Бывший глава района оказался седовласым человеком среднего роста. Одет он был не в тюремную робу, а в спортивный костюм.

– Ну, я пойду. К себе, – поспешил добавить нарядчик. – Виктор Иванович, потом проводишь человека? Обратно, до дежурной части.

На столе у мастера тарного цеха стопка газет и черно-белый советский телевизор. Над столом – полка с бумагами. Рядом с дверью вешалка, обжитая черной робой.

– Если хотите, я вам могу рассказать все по порядку, – разглаживая ладонью одну из газет, соглашается на исповедь осужденный. – Мне ведь скрывать нечего, поскольку я не считаю себя в чем-либо виноватым. Свою карьеру я начал с должности первого секретаря райкома комсомола. Потом заведовал орготделом райкома КПСС. Окончил Высшую партийную школу в Новосибирске, получил новое назначение – на должность второго секретаря райкома партии в одном из районов Красноярского края. В конце 1996 года меня избрали главой района. А через два с половиной года, в марте 1999-го, арестовали, вменив взятку, якобы полученную в июне 1997-го. Прежний глава района был племянником бывшего секретаря ЦК КПСС. Когда в середине девяностых началась приватизация, район буквально растащили по своим карманам власти предержащие. И я столкнулся с тем, что наполняемость бюджета по району была всего восемь процентов от нормы. А девяносто два процента шли дотациями. Раньше в районе были передвижная мехколонна, нефтебаза, два леспромхоза и другие предприятия, но теперь всего этого уже не было, всё приватизировали частники. И я стал бороться за возвращение району государственной собственности. Вернул, через суд, нефтебазу, а это вообще стратегический объект, еще вернул один леспромхоз… Была у нас ПМК – передвижная механизированная колонна, которую тоже приватизировали, а вместе с ней вдобавок котельную, водопровод и жилые дома, принадлежавшие ПМК. А мне объясняют, что якобы руководство ПМК заключило договор на поставку тепла району и якобы район не выполнил договор – не заплатил деньги. Дельцы из ПМК через судебные инстанции добились, чтобы район перечислил им деньги, и эти деньги потекли из бюджета. Астрономическая сумма…

Как позднее я узнал, во всей этой истории был кровно заинтересован районный прокурор. Но пока я ни о чем не подозревал, пытаясь латать дыры в районном бюджете. Еще до меня у района был договор с Норильском по переселению в наши края северян. Предполагалось, что норильские власти вольют в бюджет района значительные денежные суммы, а мы, в свою очередь, обещали обеспечить будущих переселенцев работой и жильем. Я звоню в Норильск, интересуюсь, каким образом они хотят участвовать в развитии нашего района. И вдруг слышу в ответ, дескать, мы вам закупили оборудование для целого бетонного завода. Начинаю выяснять что к чему, и, действительно, оказалось, при прежнем главе района был смонтирован на базе ПМК новый бетонный завод. Во время приватизации завод в документы не попал, а через год его продали частному предпринимателю. Стоимость завода в тех ценах восемь миллиардов рублей. Прежний глава района не поставил завод на баланс. Завод продали, но район не получил не копейки. Восемь миллиардов ушло на сторону… И вот ситуация: я теперь должен был принять какое-то решение. Норильск заявляет, что оказал району помощь, программа по переселению не отменяется, и мне, как новому главе района, нужно теперь нести всю ответственность за происшедшее. Что делать? Пишу заявление о хищении госсобственности в особо крупных размерах – на имя начальника РОВД. Учитывая должность заявителя, то есть мою должность, и суть дела, которое может перерасти в скандал, начальник районного отдела милиции пересылает мое заявление в Красноярск, оттуда оно поступает, в свою очередь, в региональный ОБЭП в Минусинске. И через полтора месяца я получаю короткий ответ: «Дело прекращено». То есть его даже не начинали, это дело. Еду в Красноярск, захожу к начальнику краевого УВД, рассказываю все по порядку. Он сразу берет телефонную трубку, набирает какой-то номер и, пока ждет абонента, заверяет меня, что во всем обязательно разберется. Приезжаю обратно в район и даже не успеваю приступить к делам – у меня случился гипертонический криз. Попадаю в больницу, проходит несколько дней, и вдруг ко мне – посетители, двое молодых людей. Показывают красные корочки и прямо в палате надевают мне наручники! Кто-то из медперсонала пытается сказать, что я – сердечник… Но куда там, меня увозят сразу в СИЗО, в камеру. Обвинили в том, что получил взятку от старательской артели из Тувы. Артель пользуется нашей автодорогой, и якобы я заявил начальнику артели, чтобы он платил мне за эту дорогу.

А что было на самом деле? Мой первый заместитель и директор муниципального центра однажды ездили в артель и взяли какой-то вексель. Об этом я узнал, когда прочитал уголовное дело. Посмотрел дату, и оказалось, когда они ездили в артель, я был в командировке. О той поездке своего заместителя, конечно, не мог знать. Да и позже я об этом ничего не слышал. Однако обвинение с меня не снимают. Наступает день судебного заседания. Проводят суд почему-то не в нашем районе, а в другом, соседнем. И что интересно, прокурор нашего района каждый день – а заседали несколько дней, – он ежедневно приезжал в другой район, за сотни километров, совещаться с судьей. И вот приговор – семь лет лишения свободы. Потом мне открываются все тайные пружины этого дела, я вдруг узнаю, кто был заинтересован в моей ликвидации…

В незаконной приватизации в районе, в переделе государственной собственности участвовали начальник РОВД, прокурор района, бывший глава района, его заместитель, начальник ПМК. Впоследствии начальника РОВД отправили на пенсию, бывшего главу района – руководить другим районом, а районного прокурора – на повышение, в краевую прокуратуру. Оказалось, заместитель прокурора края ездил на охоту с нашим прокурором… А когда я сидел еще в СИЗО, ко мне однажды приехал начальник регионального управления по борьбе с экономической преступностью и сказал, что уголовное дело по моему заявлению о хищении целого бетонного завода, который я хотел вернуть району, прекращено… за давностью факта хищения! Нашли верный ход: меня в районе не стало – и проблем в районе тоже не стало, как будто и не было.

Меня отправили в колонию под Минусинском. Другие осужденные знали, что я был главой района, злоупотреблениями по должности не занимался, и в зоне ко мне относились с уважением. При случае шли за советом… а это, видимо, кое-кого из моего бывшего окружения не устраивало. Получалось, даже в зоне я продолжал им мешать – только потому, что колония находилась на территории Красноярского края. Прошло полгода моего срока. Однажды в колонию приехал заместитель прокурора края, я издали его узнал, он шел по территории зоны с начальником колонии. Наступает вечер, меня вызывает начальник колонии и говорит:

– Тебя, Иваныч, зарядили на этап.

– Куда? – спрашиваю.

Он назвал регион. Я сразу понял, чья это инициатива. Зампрокурора приезжал на ролях гонца. Интересуюсь:

– На каком основании переводите?

Начальник зоны в ответ поднял глаза к потолку, давая понять, что не он решает такие вопросы.

После разговора с ним я вернулся в отряд и стал читать УПК. По закону, перевести меня в другую колонию могли только в трех случаях: либо в больницу, либо в целях моей безопасности, либо по моему личному заявлению. Хорошо, думаю, напишу вам заявление – и пишу, что отказываюсь от этапа. Отношу свое заявление в дежурную часть. И как ни в чем не бывало утром следующего дня иду на работу, в столовую, где я был старшим поваром. Начинается смена, ко мне подходят сотрудники колонии, надевают мне наручники – и в автозак, который везет меня к поезду. И сюда – в спецзону.

Как бы в подтверждение своих слов, Виктор Иванович оглядывает помещение и разводит руками.

Кто-то стучит в дверь, приоткрывает ее, в образовавшемся проеме показывается голова в черной кепке и рука в черной робе.

– Виктор Иванович, можно взять ключ?

– Берите, вон на гвозде висит.

Рука в робе поднимается до верхнего уровня дверного косяка, снимает с гвоздя ключ и исчезает с той стороны двери.

– Новая смена пришла, – поясняет бывший глава района. – Вот, ключ попросили, а я здесь – мастер тарного цеха.

Виктор Иванович пытается приободриться, вымучивая улыбку.

– Так что теперь я занимаюсь столярным делом. Это тарный цех, где мы из отходов деревообработки нарезаем рейки, а потом делаем ящики под дрожжи, под рыбу, поддоны делаем, тару для релейного завода…

Внезапно он сам себя прерывает и меняет тему разговора:

– Меня посадили, а семью мою выселили из квартиры. Жена письмо написала: живут у родни. А ведь я был прописан… какой-то беспредел… В мой дом вселился теперь другой глава района… И нигде правды не найдешь. Я написал представителю по Сибирскому федеральному округу заявление с просьбой возбудить уголовное дело по преступной деятельности прокурора нашего района. Мое заявление отправили в краевую прокуратуру, откуда пришла отписка: возбуждать дело не имеет смысла. Конечно, где же смысл, если прокурор района уже работает в краевой прокуратуре.

Закончив монолог, Виктор Иванович долго разглядывает стопку газет на столе и наконец подытоживает:

– Вы знаете, я для себя сделал открытие: если человек попал в зону, его отсюда уже никто не услышит. Будь ты хоть трижды невиновен. С системой бесполезно спорить. Она себя в обиду не даст.

– Но система – это тоже люди…

– …Наделенные властью, которой безраздельно пользуются.

– У вас есть в колонии друзья?

– Друзья? Совсем немного, даже не друзей, а коллег по несчастью, таких же без вины виноватых. Это один мэр, два прокурора и полковник ФСБ.