Чтение онлайн

Джуно знала про список Талли. Последнюю неделю мы с папой сидели шиву – это обряд, который соблюдают евреи, когда умирает член семьи. Нужно сидеть дома и принимать гостей, которые приходят выразить соболезнования. Джуно приходила каждый день после школы. Вместе мы посмотрели пару десятков серий «Я люблю Люси» и в довесок еще немного «Принца из Беверли-Хиллз». По правилам, во время шивы нельзя смотреть телевизор и вообще отвлекаться от траура. Но так как мы смотрели эти сериалы именно по случаю траура, я решила, что все нормально.

– Ладно, – ответила Джуно.

– Спасибо. Я не знаю, что мы ищем. Это может быть дом, столб или почтовый ящик. Если понадобится, я позвоню во все двери.

– Ну да, – сказала Джуно, – а если что, мы всегда сможем сбежать на моей машине.

Она смотрела в зеркало заднего вида и выезжала с парковки, что лично мне казалось демонстрацией невероятной координации. Я была уверена, что точно во что-нибудь врежусь, поэтому всего пару раз в жизни сидела за рулем. У меня было удостоверение ученика, да и то только потому, что Талли настояла. Это она хотела, чтобы я сдала экзамен и оформила водительское удостоверение. Рассказала мне, что в Саудовской Аравии женщинам много лет не дозволялось водить. Они боролись за то, чтобы получить такое же право водить автомобиль, как и мужчины. Но теперь-то они могут водить, сказала я Талли. Какая разница, получу я права или нет? Так что меня везде подвозила Джуно, что ее совершенно не смущало. Она обожала рулить.

В машине играла музыка, очень тихо. Обычно Джуно включала ее на полную громкость и встречала меня, пританцовывая под очередную любимую песню, что бы это ни было. Она часто влюблялась в какую-нибудь группу и неделями слушала их на повторе. Естественно, она предпочитала классику.

В тот момент она подсела на «Флитвуд Мак». Пела Стиви Никс, или богиня, как называла ее Джуно. Ее голос звучал совсем тихо. Я знала, что Джуно его даже не слышит. Но я слышала. Эта же песня играла, когда я последний раз сидела у нее в машине и у меня зазвонил телефон, а я его не взяла. Я начала задыхаться. Горе от потери близкого человека настигает не сразу, а волнами. Снова, и снова, и снова.

– Слоун? – окликнула Джуно. – Все хорошо?

– Я боюсь возвращаться. Вдруг меня о чем-нибудь спросят или просто, ну, посмотрят на меня и я разрыдаюсь?

– Ну и разрыдаешься. Им станет неловко, и они, наверное, предложат тебе салфетку или типа того.

– Все будут на меня глазеть, – твердила я.

– Ну да, несколько дней так и будет. Но потом привыкнут, что ты вернулась.

– Наверное.

– Я понимаю, тебе тяжело, – сказала Джуно. – Мне вообще в школе не нравится. Но я так рада, что ты возвращаешься. Без тебя было ужасно. Вот ты сейчас залезла в машину, и у меня было такое ощущение… ну, как когда сидишь в кафе и умираешь с голоду. Прям руку сейчас свою съешь. И вот тебе приносят еду, ты ее пробуешь, и она еще вкуснее, чем ты думала.

– Хорошая метафора, – признала я. И добавила: – Спасибо.

– Пожалуйста.

Я наклонилась и увеличила громкость настолько, чтобы Джуно было слышно. Ее мама говорила, что кохлеарный имплантат – это настоящее чудо. Если бы Джуно оглохла пятьдесят лет назад, врачи не смогли бы вернуть ей слух. Но даже эта операция не давала идеального результата.

«Раз в миллион лет женщина берется за оружие», – пела богиня. Это была запись живого исполнения, песня «Рианнон». Джуно завернула на школьную парковку и примостилась в заднем ряду. Она всегда там парковалась, потому что там было меньше шансов, что кто-нибудь втиснется на соседнее место, слишком сильно откроет дверь и поцарапает одну из драгоценных дверей «буллита». Джуно переключила рычаг на парковку, но не стала глушить двигатель, пока не закончилась песня.

Он жить не может без нее, не уходи, постой.

БЫЛО СТРАННО, ЧТО ничего не изменилось. Подобные фразы я много раз видела в книгах. Когда происходит что-то грандиозное, и героиня удивляется, что все вокруг нее осталось по-старому. Как банально. Но в то же время как точно. Мне казалось, что в школе все будет по-другому, потому что я стала другой, но меня ждал все тот же потрескавшийся линолеум в коридорах и те же сине-голубые стены. Несмотря на прежнюю обстановку, все казалось незнакомым. Как будто я прилетела из космоса и увидела все это в первый раз. В коридоре школы висел плакат. Я училась здесь уже год, но раньше его не замечала. «Нашу личность определяют не ошибки».

«Хм, – подумала я, – иногда это не так».

Шла последняя учебная неделя перед экзаменами. Отличники были погружены в учебники. Те, кто не особо учился до этого, вдруг стали ходить на все уроки, внимательно слушали учителей и просили у одноклассников старые конспекты. Заметив меня, некоторые отводили взгляд, а другие, наоборот, слишком долго на меня смотрели или подходили обнять. А потом шли дальше беспокоиться об оценках и своих делах.

Понедельник перетек во вторник, а потом в среду. По утрам у меня было четыре урока, потом обед, потом еще четыре урока. Джуно была права насчет того, что все ко мне привыкнут, и иногда я и сама забывала, что произошло. У меня как бы срабатывала мышечная память о том, что такое быть обыкновенной школьницей без недавно умершей сестры. Однажды я даже рассмеялась над шуткой Меган Хофстедер про учителя истории. Но тут же одернула себя и вдруг невероятно остро осознала, кто я и что потеряла. В минуты такой гиперосознанности все казалось нереальным, особенно когда знаешь, что вечером вернешься домой, пройдешь мимо закрытой комнаты Талли, а ее там не будет.

Среда перетекла в четверг. И настала пятница. Почти закончилась первая неделя ПСТ. Четвертым уроком шли углубленная английская литература и письмо, их вела доктор Ли. «Как у вас продвигается написание выпускного рассказа?» – спросила доктор Ли.

Из всех предметов, которые я выбрала, только у доктора Ли не было выпускного экзамена. Вместо этого надо было написать короткий рассказ. Я начала писать свой несколько недель назад. Но потом умерла Талли. С тех пор я им не занималась. Он так и остался на стадии тошнотного первого черновика.

– Я знаю, что слово на букву «с» запрещено, – начала Меган Хофстедер.

Доктор Ли посмотрела на нее с недоумением.

– Ступор, – пояснила Меган. – Я про ступор.

– А, – кивнула доктор Ли. – Я думала, ты про другое слово, но да, это слово у нас тоже запрещено.

– Что ж, рискуя нарушить правило, признаюсь, что я в ступоре, – продолжила Меган. – Я дописала рассказ до середины, но не знаю, как закончить. У меня даже плохо не получается писать.

– Можем встретиться после уроков и обсудить твой рассказ подробно, – ответила доктор Ли. – Но в целом могу сказать, что в писательстве главное – поверить в себя. Поверить, что идея в вашей голове заслуживает жизни. По сути, таким образом вы показываете, что сами заслуживаете жизни. Слово на букву «с», как ты его назвала, обычно знак, что мы сомневаемся в собственной значимости. Противоположность веры в себя. Покойный сенатор Пол Цонгас как-то сказал: «На смертном одре никто не жалуется, что мало работал». Лично я всегда считала это чепухой. Практически все мои знакомые писатели на смертном одре придвинули бы ноутбуки поближе, потому что в этой ситуации терять уже нечего и поверить в себя нетрудно. Правильнее было бы сказать так: «На смертном одре никто не жалуется, что мало волновался». Так что мой вам совет: не тратьте время на волнение по поводу своих рассказов. Просто пишите их, а потом редактируйте, редактируйте и редактируйте.

Всего за две минуты она произнесла «на смертном одре» три раза. Каждый раз у меня в груди что-то сжималось. У Талли не было ни работы, ни смертного одра. У нее был смертный пол. Сказала ли она что-нибудь, лежа на том полу? Я никогда не узнаю. Но она все же оставила в кармане список.

Вспомнив об этом, я потянулась рукой в карман. В тот день я взяла список Талли с собой, и сердце забилось чаще, пока я пыталась нашарить его пальцами. А, вот он. Края у него поистрепались, потому что я постоянно его мусолила, стали мягкими и шершавыми. Когда я разворачивала листок, на истончившихся сгибах я заметила небольшие разрывы. Может, стоит его заламинировать. Но если заламинировать список Талли, я больше не смогу трогать то, что трогала она, а мне нравилось думать, как я глажу пальцем невидимый отпечаток ее пальца. Будто глажу пальцем ее палец. Я больше не смогу так делать, если заламинирую листок.

Когда доходило до списка, я все время пыталась выбрать меньшее из двух зол: оставить его дома или взять с собой в школу, рискуя в обоих случаях; ламинировать или не ламинировать – у каждого варианта был свой дурацкий побочный эффект. Я погладила пальцем между сгибами, скользя вниз по списку. Тринадцать строчек плюс аббревиатура СВТ в заглавии и номер Адама на обороте. Он пока так и не ответил. Адам, кем бы он ни был и где бы ни был, – почему он не перезвонил?

Когда я писала рассказ или прорабатывала мотивацию персонажа, я рисовала их у себя в голове и представляла разные сценарии. Адам не был выдуманным персонажем, но с ним я поступила так же. Я представила себе, как человек без лица получает от незнакомки голосовое сообщение, а потом смс. Что он будет делать дальше? Возможно, попробует связаться с Талли, но папа уже отключил ее номер. Я ужасно взбесилась, что он так быстро это сделал. Я хотела писать себе сообщения с ее телефона, потому что тогда они останутся во главе нашей переписки. Меня выводило из себя, что в телефоне имя сестры уходило все ниже и ниже. Приходилось долго прокручивать, чтобы до него добраться.