Чтение онлайн

— Не бойся. Не продам.

— А если… кто вас всех… черт возьми…

Но… кто уже так говорил? Чьи это слова? Где он их слышал? Когда?

— Молчи! Тебя нет!

— Меня… нет?..

— Раненого… Прошитого пулями…

— Штыками…

— Ой, пулями… больше налили, чем тыкали… ух и палили… Особенно когда по лесу гнали… Я уж думала — пропал…

— Значит, там была… ты?

— А то кто же… Коли попросился…

— Где ты? Я не вижу твоего лица…

— Слышишь — и хватит с тебя.

— Не хватит! Где ты? Покажись.

— Я и не прячусь. Тут я.

— Наклонись! Ко мне! Ко мне! Ближе! К лицу… ближе…

— Как же, разлетелась! Жди!

— Кто же ты?

— Человек…

— А… какой?

— Какой есть…

— Скажи, где я? У кого? Мне надо знать. Ты понимаешь: надо…

— Не ори! Нельзя! Радуйся, что жив…

— Скажи, скажи! Ведь я…

— Молчи!.. Лучше помолчи, умная голова! Тут тебе не редакция!..

— Какая редакция? — Он скрипнул зубами нечаянно, но получилось громко. — Разве я говорил? Говорил?

Послышался тихий смешок — глуховатый женский голос.

— Заливай, заливай! — произнес голос как бы не до конца раскрытыми губами. — Заливай и дальше! Только не мне. Ладно?..

— Почему не тебе? А кто ты такая? И кто я? Кто?!

— Прошу тебя: не ори! Ладно? Если и плохо тебе — все равно не ори. А то услышит кто… Такие делишки быстренько… Вот тогда и узнаешь, кто я… и еще кое-что, очень даже может быть…

— Еще? То есть что еще?

— Откуда ножки растут, узнаешь. Да почем нынче мука! И сколько стоит громко крикнуть…

— Не пугай… я уж пуганый… Куда вы меня запихнули? В какую дыру? Говори сейчас же, не то я… разбираться не стану… раз-два — и…

И он в самом деле рванулся вперед что есть силы и даже сел, опершись на правую руку, но яростная боль хлестнула наискосок по всему телу, в глазах потемнело; он мешком рухнул наземь.

— Ч-черт!.. — простонал он, чувствуя, как рвутся губы, сухие как бумага; лоб облился холодным знобящим потом. — Неужели я правда… Марго! Ме-е-ета-а!..

Пришел в себя уже поутру; понял, что утро, потому что пропел петух — далеко, протяжно и тоскливо, точно накликая беду; но пропел отчетливо, и он проснулся в действительности; кто-то был здесь еще. Здесь, в этом заполненном тьмой дощатом колодце; он почувствовал это сразу же, едва разлепил сомкнутые веки и попробовал шевельнуть солеными, трескучими, как пересушенная бумага, губами, даже дернулся всем телом на досках, накрытых каким-то тряпьем, где невесть сколько часов или дней — да, дней — опять провалялся без памяти; кто-то здесь находился и даже, может, сидел рядом с ним, хотя разглядеть что-нибудь было невозможно; он весь напрягся и ждал того, что должно было произойти, только все еще не знал — что именно. Как-то очень уж внезапно, в единый миг, точно боль или зов отчаяния, осознал он всю бессмысленность своего существования — здесь, в этой сырой дощатой клетке, куда его сунули помимо его воли и желания; он, это ясно, у кого-то в рабстве; уж не у наглой ли этой бабы? Сомнений быть не могло: эта она, та самая, упрятавшая его в ту ночь под солому и сено на поддуги этой подпрыгивающей по камням телеги; почему она так бешено гнала? Начене? Оне? Райнис?.. Какой Райнис? Что здесь, в конце концов, творится? Что за чертова карусель вертится у него в голове? Что за неразбериха?

— Начене…

— Она самая, — услышал он и даже испугался: думает вслух. — Оно. А ты Глуоснис.

— Черт из пекла.

— Глуоснис. На, возьми…

Что-то ткнулось в его руку шуршащее, но жесткое и неожиданно холодное.

— А это что? — Он убрал пальцы.

— Удостоверение. Корреспондентское… Убери.

— Куда?

— А куда хошь… — проговорила она. — Мне-то что? Сам сторожи свое добро… А ту штучку…

— Какую штучку? Говори прямо.

— Пушку, вот какую! Пистолет. Выкинула я. Он тут не поможет.

Тут, почему тут, не понял он и опять услышал петуха — еще явственней, чем за несколько минут до того, — и ощутил лицом дуновение прохладного утреннего воздуха; даже закашлялся.

— Тише… грохотун ты… еще кто-нибудь…

Кто-то в самом деле завозился, зашуршал, как бы вздохнул, — возможно, он сам; и вдруг сообразил, что здесь, в этом дощатом ящике, не так темно, как было до того, то есть как ему казалось; он даже различал грубые, нетесаные доски, белевшие прямо перед глазами, и толстую деревянную балку над головой; там висела керосиновая лампа, она не горела и была совсем без стекла, а свет, дрожащий и дурманящий, беловато-молочными нитями сочился откуда-то сквозь щели в досках. И воздух, прохладный и бодрящий, шибко рвущийся внутрь, и этот женский голос, глуховатый и плывущий словно из-под земли, и грозная тишина в промежутке между двумя петушиными песнями — все это показалось ему новым и нежданным. А еще новее и еще нежданнее — его осознание, что все это подлинное, явное, не сон и не бред, что это он, подлинный Глуоснис, а она — та женщина в платке, которая правила пароконной сувалкийской телегой; он узнал ее! И не сейчас узнал, в это утро, под петушиное пение, когда вдруг отпустила трепавшая много дней лихорадка, а гораздо раньше: он всегда знал, что она будет! Всегда, даже в самые трудные минуты он где-то в тайниках души верил в свое счастье, верил, даже теряя надежду, и в то, что этим счастьем будет женщина, даже там, в обществе Фульгентаса, когда оба они, зажав в зубах по папиросе, сидели перед бутылкой, выложив прямо на щербатый стол по краюхе хлеба и с пяток рыжих лохматых луковок, и наперебой уверяли друг друга — обиженный судьбой стареющий бухгалтер местной газеты, вечный холостяк Фульгентас и стукнутый тою же судьбой черноволосый «корреспондент из Каунаса», — что всегда и везде корень зла — женщины, они и только они, а примеров тому в окружающей жизни больше чем достаточно, да хотя бы и поведанная Глуоснисом история его разнесчастной («Я бы сказал: детски трагикомической», — слова Фульгентаса) любви… Но там был Фульгентас, у которого Глуоснис квартировал и волей-неволей был вынужден слушать его разглагольствования, а тут она, довольно сердитая баба в большом платке, которая притащила его в свой (а то и чей-нибудь чужой) дом и, безусловно, выхаживает его — ведь кто-то поил его лекарствами! Он знает — поил, потому что кто-то не раз больно раздирал ему рот, запекшиеся, растрескавшиеся губы и силком запихивал гремящие сильнее, чем голова, таблетки, омерзительно горькие; кто-то, раскрывая ему рот, как малому ребенку, вливал туда воду. И кто-то (он знает, знает, кто!) теплыми трепетными пальцами — будто что-то хрупкое — осторожно поглаживал простреленное плечо и бок, в который пырнули штыком (бандиты, конечно) через попону, солому и сено; кто-то сдирал бинты (темнело в глазах) и кто-то перевязывал снова; не в больнице же он! И знает все. Теперь-то уж все, даже фамилию и имя — она выговорила их, круглолицая женщина с низким голосом, то ли во сне, то ли наяву; теперь-то уж он…

Повернулся, взглядом ища ее, свою спасительницу, и даже протянул руку; резко кольнуло в боку — в левое плечо будто полоснули тупым ножом, хотя руку он протянул правую; он подавил готовый сорваться стоп.

— Где ты? — спросил уже в который раз, испугавшись внезапно навалившегося одиночества. — Отвечай! Мне надо поговорить.

Не отвечает. Никто. В чем дело? Он прищурился и попытался что-нибудь разглядеть в сумраке.

— Да скажи хоть что-нибудь!.. — воскликнул он, превозмогая боль, в полном отчаянии. — Не молчи… Сколько можно»… Так…

— Как?.. — услышал он и обрадовался, пожалуй, тому, что вновь слышит этот голос; голос донесся из отдаленного уголка; повернув голову, он различил и темную полосу у стены — близ этих неструганых колючих досок, которых мог касаться рукой.

— Как теперь… Мне надо в город.

Тень не шелохнулась. Молчала. Будто ее и нет вовсе.

Но она была. Глуоснис это знал.

— Слышишь? Ведь я тебя вижу.

— Это хорошо.

— Я хочу в город.

Тишина.

— Сейчас же вези меня обратно!

— Обратно?

— Да, в город. Сейчас же!

— Прямо сейчас? А как, интересно?

— Как привезла.

— Так — нет…

— Тогда как хочешь. Только вези. Только поскорей!

Молчание, молчание…

— Слышишь?

— Не глухая…

— Тогда… ну…

— К… Мете?

— Не твое дело! Я прошу… требую!

— Или к Марго? Имя как из книжки…

— Вози! Сейчас же!..

Снова тихо. От этой тишины еще больше горит плечо. Саднит. Дергает.

— Может, впрямь оглохла? Вот встану, тогда…

Тень шевельнулась. Шорох. Скользнула подальше.

— Сейчас же? И быстрый же ты!.. Куда спешишь? Отсюда…

— В город! В уезд! Я же сказал… Тут кругом бандиты. Знаю…

— Знаешь?

— Вези! Литовским языком тебе говорю: вези…

— А все-таки не ори, парень… — Голос становится еще тише и потому так отчетливо слышен. — Какие тебе еще бандиты? Где ты их видишь? Во сне?

— Чувствую… Они всюду.

— Да уж возле тебя их вроде бы…

— Врешь! Знаю! Не ври!..

Он вспомнил: Райнис. Только слово «Райнис». Выплывшее из дымки. Из ночи. Той самой.

— Райнис!

— Какой… Райнис?

— Тот… про кого ночью…

— Какой ночью? Опять бредишь?..

— Который каждую ночь… Который здесь каждую ночь…

Тень молчит. Маячит возле серых досок и молчит, как бы погруженная в свои мысли. Не знает, что Райнис всегда здесь? Всегда с Глуоснисом? С этим сумраком. С этими снами. Бредом. С постоянной яростной болью… Знает! Ведь если это знает он, Глуоснис…

— Поняла? — выкрикнул он.

— Нет уж… — дошелестело от стены (слышит!) ни тихо, ни громко, но уверенно. — Но поняла… Чего орешь, не поняла… И при чем тут я… Коли привезла… не испугалась…