Чтение онлайн

Наконец-то застегнулся. Все приведено в порядок. Можно отправляться. Шагать дальше. И плевать тебе, тьфу, на какую-то дверь, за которой… Тьфу-у! Уходит. Бум, бум, шаги удаляются.

К дьяволу!

Ничего не вижу. Не вижу его, гада ползучего!

Хотя чувствую: топает туда, откуда приходила она. Откуда ее шаги… домой идет!

Тук, тук, тук!..

В окно. Костяшками пальцев по стеклу.

Тук, тук, тук… О-не-е!..

Это я, Оне! Я, я! Я!

Не вижу. Ничего, черт подери, не вижу. Только звезды. Блестящие звезды в вышине. (И зачем они мне, люди добрые?!) И голос — резкий, нетерпеливый. Не слышу, а вижу. Вижу его!

Оне!..

Невнятный шорох: не то за что-то зацепил, не то что-то оттолкнул. Споткнулся…

Пьян?

Навряд ли.

Дверь раскрывается. Хлопает, затворяясь. Тишина.

Тишина —

Тишина — —

Тишина — — —

Но что там теперь, в этой тишине? В мертвом безмолвии? Что творится, что происходит? На хуторе под Любавасом…

Что!.. Спрашиваешь!.. Оне. Оне Начене, жена. Оне. И Начас. Райнис. Гроза округи. Райнис. Ее муж.

Сейчас они целуются. А как же, обнимаются и целуются. Она — в рубахе, босиком, вся теплая (жаркая, жаркая, жаркая), пахнущая можжевельником (всегда этот запах), озаряя все вокруг своим румяным лицом; он — скинув у стены автомат (ясно: автомат, так и грохнул под стенку), сдвинув на макушку картуз (чтоб не мешал козырек), наспех расстегнул ворот. Может, где-то и хватил малость, а может, и нет… может, нет… не важно… Целует, целует, целует… стиснув в объятиях и весь дрожа… И она целует — и тоже вся охвачена дрожью… как тогда, когда он, Ауримас… И гладит пальцами его щеки, своими нежными, трепетными пальцами, гладит жесткие, поросшие щетиной, давно не мытые щеки бандита, бандита, бандита… гладит и жмурится, точно кошка… А потом… А потом она поведет его в постель — куда еще, возьмет за руку и поведет; а потом — за стол, где его заждался давно остывший ужин; все равно остыло, так что… А он и слова не вымолвит, он, бандит, он, Онин муж, бандит, — только скинет с себя пропитанные осенней сыростью вещи, скрипучую портупею, все пошвыряет как попало; Райнис, Райнис, да; и больше ни о чем не будет думать — такой дубоватый (таким представлял его Ауримас, никогда не видя его в глаза), с грушевидной, сужающейся к затылку коротко остриженной головой; только о ней, о своей Оне, об этих круглых, нежно-румяных, от долгого ожидания чуть запавших щеках, о крутых, выпирающих двумя тугими клубками грудях, о крепких, точеных, давно ожидающих тепла и прикосновения ногах, об этой остро пахнущей аиром, уже издалека пахнущей аиром постели, о которой он тосковал больше всего; о ее пышных, с запахом ветра и можжевельника волосах… о сочных ее губах… Их счастья ничуточки не омрачает, что в двух шагах отсюда, за обгаженной Райнисом дверью, задыхаясь от вопиющей, творящейся у него на глазах несправедливости, мечется какой-то Глуоснис, комсомолец, корреспондент, тот, что пишет про госпоставки, кулаков и бандитов — таких, как Райнис; тот валяется, а может, уже и дрыхнет и даже не подозревает, что в землянке… в его собственном тайнике… в этом вонючем картошнике… вот-вот треснет, лопнет от обиды…

А вдруг подозревает? Вдруг знает?

Нет, нет, нет!.. Ведь если бы он знал… если бы он хоть что-нибудь подозревал… если бы этот чертов Райнис хоть сколько-нибудь…

Пока не радуйся! Погоди! Придет… Вот отдохнет… а уж тогда… Не пропустит случая, не думай! Возьмет свое… покуражится… Особенно над таким… с пролеженными боками… А куда тебе деваться? Некуда. Куда бежать? Как? Уж не через эту ли щелку? Эту щелку, с ладонь шириной, сквозь которую ты глядишь на мир. И куда побежишь? В какую сторону? А далеко ли убежишь?.. На твою долю остается одно — метаться, злиться, яриться, терпеть и исходить отчаянием, тоской… И все… Ты пленник — больше ничего. Пленник Ауримас. Студент… Корреспондент… Онин «двоюродный братец». Дурак. Вечный неисправимый дурак. Узник Райнисов.

Ну, Онин… Если бы только ее…

Не смеши!.. На что ты ей сдался — Оне! У нее Начас. Райнис… Муж… Эх ты, женоненавистник…

«Она не стянула, не сорвала с него эту рубашку — рубашку Райниса, в которую одела его; на лице у нее не дрогнул ни один мускул. И все лицо казалось как бы высеченным из цельного куска камня, на нем не было глаз, таким Глуоснис ни разу его не видел. Она по-прежнему сидела на краю лежанки, выставив круглые, белеющие в темноте колени, и ее рука, по обыкновению, искала его руку, однако в этот миг она казалась ему такой далекой, что и представить себе трудно, где она; Глуоснис даже застонал.

— Я больше так не могу, — вымолвил он, стараясь не глядеть на это каменное лицо. — Не выдержу.

— С чего ты вдруг? Никто же тебя не видел.

— Никто?

— Никто.

— Зато я, Оне, кое-кого видел…

Она медленно растянула губы в улыбке — в этом каменном, безглазом лице сегодня не было никакой жизни; и улыбка, тоже холодная, застывшая и далекая, даже не изменила холодных щек, казавшихся еще холоднее в сумраке; улыбнулась, отняла свою руку и положила к себе на колени, белыми кругляшками выглядывающие из-под юбки. Глуоснис отвернулся.

— И кого же ты видел… скажи на милость… — донеслось издалека. — Начаса? Его… Райниса?..

— Видел.

— Радуйся, что не он тебя.

— И слышал!

— И что такою ты слышал?

— Все! Как стучался в окно, как звал…

— Только-то? Мало же ты видел, мало слышал… Ой, мало… Да можно скачать, ничего… Потому что если бы видел и слышал…

Она вдруг снова поймала его руку и прижала к своим глазам.

— Что ты! — испугался он. — Ты плачешь?

— Нет, нет!

— Оне!.. Ты дрожишь вся… И глаза у тебя…

Она выпустила его руку и закрыла лицо ладонями.

— Ай, не смотри, не смотри… Дура, дура я…

Плечи затряслись, заходили.

— Оне, перестань!.. — крикнул он. — Что с тобой, Оне? Что случилось? Неужели из-за меня?!

— Нет, нет, ничего… — Она медленно отвела волосы со лба. — Наверное, ничего… Смотри!

Он подался ближе и увидел на лбу у нее темное пятно, прежде спрятанное под волосами. Содрогнулся.

— Он?.. — хрипло спросил.

— Кто же еще… — Она поправила волосы, старательно скрыла ими синяк на лбу. — Муженек…

— Да за что?.. Если не из-за меня, то…

— За книжку… За крылья.

— Какие еще крылья?

— За белые сильные крылья… из-за которых я… совсем сдурела… За то место, которое ты отчеркнул карандашом… ну, в книге…

— В какой книге? Да что ты, Оне…

— Я ведь тоже училась в гимназии… не думай…

— Что за книга, Оне? Не пойму…

— Которую ты оставил… в телеге, в соломе. Я все читаю ее, читаю. А он говорит: это из-за книги я ему есть не принесла куда надо. Читаю, мол, а про дело забыла. И медикаменты не отнесла.

— Медикаменты?

— Конечно. Им ведь тоже нужно… там, в лесу… А мне обрыдло все это, понимаешь!.. Мне все это уже — во… — она провела ладонью по горлу. — Я жить хочу. Как человек. Как баба. А книга — красота. Письма такие душевные. Я и не думала, что можно такие письма писать. Выходит — можно… И когда прочитала то место, про крылья…

— Аа… — он опустил глаза. — Аа…

«Любовь — это сильные белые крылья…» — вспомнилось; он собирался показать это место Фульгентасу — в книге, которую читал совсем недавно… «Письма» Чюрлёниса… но Оне… Ей-то зачем? Зачем ей Чюрлёнис… здесь, в лесах, когда вечером, ложась спать, не знаешь, проснешься ли…

— А не за «вальтер» он тебя? — спросил он, вспомнив, что она будто бы «эту штучку выкинула». — Не за пистолет?

— «Вальтер»? — В ее глазах сверкнули колючие льдинки; ему показалось, она ожидала именно этого вопроса. — Ты-то… откуда об этом?..

— Вижу по глазам… По твоим глазам, голубка… И потом, такими «штучками» в наше время не кидаются…

— Почем ты знаешь, что я не отдала ему? — повторила она свой вопрос.

— Говорю тебе: вижу по глазам.

— Оставила тогда в телеге… недоглядела… а он… мой мальчонка…

— Какой мальчонка?

— Мой… какой!.. Ализас. Нашел и сцапал… Засунул куда-то и не говорит, хоть ты ему… А я, дурная башка, в тот раз… честное слово…

— Какой раз? Договаривай, Оне. Ничего не пойму.

— Как приехала… тебя когда привезла… И правда думала отдать Начасу… пистолет… Хотела сказать, что в лесу нашла… А надо было спрятать, себе оставить…

— Себе? На что тебе оружие?

— Защищаться, вот на что.

— От кого? Уж не от меня ли, Оне? От меня, большевика…