Чтение онлайн

Это меня и пугает, и успокаивает. Просто безумие какое-то, но все так и есть. Несмотря на то, что объективно мои шансы на спасение неопределенны, я снова чувствую, что над моей головой расправила крыло, взяла меня под свою защиту Неприкосновенность. То ощущение неприкосновенности, овладевшее мной, когда я еще на берегу почувствовал единение с братом, когда взгляд его голубых глаз обещал: «Мы их спасем, мы не умрем», при первом же контакте с этой женщиной исчезло. Однако дух-наставник, вливающий молодые силы в мои жилы и сулящий мне неуязвимость, вдруг снова осенил меня, но на этот раз в единственном числе (« Яее спасу, яне умру»), и я начинаю замечать, что мои мытарства стали приносить плоды, совсем недавно у меня этого чувства не было, как будто бедную женщину по-настоящему я начал спасать только сейчас. Эрекция наполнила мое тело новым равновесием, я стал дышать синхронно своим движениям: вдох, выдох и толчок вперед. Я сопротивляюсь желанию остановиться и передохнуть, или хоть как-нибудь изменить позу, чтобы, приподнявшись над ее спиной, посмотреть, сколько еще осталось до берега — мне все равно, сколько осталось, от этого ничего не меняется — я должен доплыть. Я просто плыву вперед, все время вперед, насильственно подталкивая груду мяса, которая вздрагивает и всхлипывает и все еще пытается сопротивляться моему героическому поступку — потому что несомненно одно, мои действия, хотя и беспорядочные, и с каждым разом все более непристойные из-за моей эрекции и хриплых стонов, вырывающихся у меня из груди при каждом толчке, как у Серены Уильямс, когда она бьет по мячу, вне всякого сомнения, мои действия можно назвать героическими. Есть что-то необыкновенно прекрасное в этом повторении, что-то вроде дзэна, к которому на протяжении всей нашей жизни, через тысячи испытаний и так по-разному мы стремимся, чтобы уклониться от опасностей, и к которому так и никогда даже на йоту не приближаемся, который сейчас, кажется, совсем нежданно снизошел на меня благодаря простой комбинации основных элементов — Эрос, Танатос, Психея в кои-то веки в гармонии друг с другом слились воедино в животном жесте…

Вдруг снова все исчезло. Чудовищная оплеуха вдавила меня в воду, и мгновенно исчезла женщина, исчез свет, исчез воздух, все превратилось в воду. Чувствую, как что-то похожее на гарпун воткнулось мне в ногу, а вот и еще один гарпун вонзился в бок. Я отбиваюсь от женщины скорее потому, что чувствую жгучую боль, а не для того, чтобы вынырнуть. Мне больно, и я отбиваюсь. Отчаянно двигаю руками и ногами, кручусь, как лаврак, попавшийся на острогу, стараюсь грести как можно сильнее, и так, я бы сказал, абсолютно случайно, мне удается выплыть на поверхность. Вдыхаю немного воздуха, оглядываюсь вокруг, яркий свет ослепляет, а женщина по-прежнему держит меня за бок мертвой хваткой. На какое-то мгновение показалось ее задубевшее лицо, и у меня возникло ощущение, что своим взглядом, полным ужаса, она просит у меня прощения и обещает, что не будет больше топить, что даст возможность ее спасти, что она понимает, что должна была так себя вести с самого начала. Только теперь уж и я задыхаюсь, никак не удается восстановить ровное дыхание, сердце, как бешеное, бьется в груди, эрекции как не бывало, и все ближе и ближе подкрадывается острая боль судорог. И как только я замечаю, что мы находимся как раз у того места, где разбиваются вдребезги огромные волны, мне становится ясно, что моих скудных сил еще хватит, чтобы добраться до берега одному, но о том, чтобы тащить ее на буксире теперь не может быть и речи. Я чувствую, что у меня больше нет времени — я должен отделаться от нее как можно скорее, немедленно, если на самом деле не хочу умереть такой паршивой смертью. Вдруг я начинаю ненавидеть эту женщину. Да как же так, дрянь ты этакая, ты специально притащилась сюда, чтобы утонуть на моих глазах; сюда, где всю жизнь, с самого детства, я провожу свой отпуск. Здесь я научился плавать, нырять головой вниз, кататься на водных лыжах, заниматься серфингом и ходить под парусами. Я могу погружаться на пятнадцать метров под воду без кислородных баллонов и чувствую себя в воде, как в своей стихии, свободным, понятно тебе, застрахованным от смерти на воде. Когда же я отвечаю на твой призыв и делаю то, что ты хочешь, то есть лечу тебе на помощь, чтобы спасти, несмотря на то, что я с тобой не знаком и через пять дней должен жениться, и мне есть что терять, возможно, намного больше, чем тому рыжему остолопу, который посоветовал мне бросить тебя в беде. Почему же, когда я приближаюсь к тебе, ты пытаешься меня утопить? А потом раскаиваешься! Да пошла ты…

Ударить тебя кулаком, что ли? Я решаю ударить ее в лицо кулаком и оставить здесь одну, пусть себе тонет, а самому на гребне вон той огромной волны выбраться на берег. Черт, накатывает большущая волна, а ее ногти все еще впиваются мне в бок, и я решился, наконец, это сделать. Да, я уже было приготовился: выгнулся назад, занес руку для удара, чтобы точно поразить мишень, ее лицо, наполовину погруженное в воду, в отчаянии повернутое вверх, к небу, белеет рядом, — когда огромная волна обрушивается на нас. Снова сплошная темнота и вода, и крючки все глубже впиваются мне в тело — на этот раз я чувствую жгучую боль в бедрах. Я не различаю больше, где верх, где низ — все превратилось в сплошной, изрыгающий пену, круговорот, который медленно, но неумолимо вращает меня винтом, я пребываю в пассивной позе утопающего, пока не ударяюсь лицом о песок. Это возвращает меня к жизни. Я снова обретаю способность ориентироваться: если здесь дно, значит, двигаясь в противоположном направлении, можно вынырнуть на поверхность. Напрягаю ноги, чтобы оттолкнуться и подняться вверх. Ноги еще слушаются меня, но поднимаюсь я с огромным трудом, как будто за ноги меня схватила не одна, а дюжина умирающих женщин. Кое-как, одной ногой, мне удается упереться в дно и оттолкнуться, но сразу же становится ясно, что толчок пошел вкось и получился слишком слабый по сравнению со сверхчеловеческими усилиями, которые, как мне кажется, я приложил, чтобы оттолкнуться. Чувствую, что все пропало. Теперь уже все: я потерял последний шанс выплыть на поверхность и умираю, на самом деле, умираю. Да, вот сейчас я умру, именно в этот момент. Ну вот и случилось: я умер. Мгновение назад я утонул, как дурак… Моя голова выходит на поверхность. Да, черт возьми, моя голова вышла на поверхность. Мне кажется, что впервые в жизни я сделал вдох и сразу же увидел прямо перед собой что-то вроде белого клюва, нависшего у меня над головой, и услышал крик:

— Хватайся, хватайся за доску!

Не медля ни мгновения, я впиваюсь ногтями в пенопласт доски для серфинга, как та женщина, что вонзила ногти мне в бедра. Несколько метров доска тянет нас к берегу. Достаточно, чтобы мы, я и мой балласт, отплыли подальше от того места, где разбиваются волны. Я опускаю ноги вниз и касаюсь дна. Никогда, клянусь, никогда раньше прикосновение к морскому дну не дарило мне такое восхитительное чувство! Вода доходит до груди, и до меня докатываются выдохшиеся уже волны — тонюсенькие гребешки мертвой пены. На какой-то миг я вижу живую цепь — человеческие тела тянутся от берега ко мне, как паровозик в новогоднюю ночь. Во главе этой цепи один из тех пацанов верхом на доске для серфинга. Он мне что-то говорит, но я не понимаю, что. Я отпускаю доску и держусь на ногах, стараюсь сориентироваться, осознать ситуацию. Замечаю, что живая цепь порвалась, и мне сразу же становится тоскливо: я увидел ее только на мгновение, но никогда в жизни не забуду это зрелище — оно наполнило смыслом мою жизнь — чужие мне людивзялись за руки, чтобы дотянуться до меня и спасти — все промелькнуло слишком быстро. Пусть даже только на мгновение это зрелище своей неописуемой красотой глубоко ранило меня, внезапно я понял, что спасают меня, черт побери, меня, спасателя, — эта мысль просто невыносима. Поэтому немедленно приступаю к выполнению своей миссии — подхватываю женщину под мышки и тяну ее наверх, потому что, кажется, она готова утонуть даже здесь, на мелководье, но уже столько рук тянутся к нам, они вырывают ее у меня, сволочи, и даже меня пытаются взять на руки, поддержать, успокоить, и мне приходится отбиваться, объяснять, что все в порядке, что мне ничего не нужно, но сил, чтобы бороться за свою добычу и отнести ее, спасенную мной, на руках на берег к ее детям, как мне этого хотелось, уже нет. У меня больше нет сил. И женщину у меня отнимают, она медленно выскальзывает из моих объятий, ее тело с безжизненно свесившимися руками и ногами уже несет на руках тот рыжий, надо же! А, может быть, не он, мне только показалось, нет, это не он, а кто-то другой несет ее на руках, а он идет рядом, однако, он там, рядом, в самый решающий момент. Из моря вместе с ней выходят рыжий и здоровяк, который несет ее на руках, и все остальные, кто присвоил себе заслугу ее спасения, и даже тот пацан, верхом на доске для серфинга, последний, кто хочет удостовериться, что со мной все хорошо, предлагает ухватиться за доску — он дотащит меня до берега. И ему я повторяю, нет, я ему рычу, что со мной все в порядке и мне ничего не надо, спасибо, и тогда он тоже сливается с толпой на прибрежной полосе, а я остаюсь один. Вот и все. Вот и все. И все не так. Разумеется, мне вовсе не так уж и хорошо: я дрожу всем телом, мне холодно, дыхание не восстановилось, но мне хотелось, чтобы они поверили, что я в порядке, и они поверили. Они мне поверили и оставили меня в покое. Я дышу, дышу, дышу.

Вдруг мои жизненные приоритеты резко вырывают мое сознание из кошмара, будоражат меня все сразу: Лара, Клаудия, Карло. Карло. Сколько же времени я не вспоминал о нем? Как он там? Я в отчаянии озираюсь, и у меня такое ощущение, будто я, на минутку засмотревшись на что-то, потерял свою дочь в супермаркете, а она должна быть здесь, где-то рядом. И Карло тоже там, метрах в двадцати от меня. Он тоже еще не вышел из воды и разговаривает с другим пацаном с доской для серфинга, как я минуту назад, а вокруг него рассеялись остатки живой цепи, которая выросла, чтобы спасти его, а потом разорвалась навсегда. И они тоже бредут к берегу со спасенной человеческой жизнью. Карло меня увидел и машет мне рукой. И я машу ему в ответ. Он идет мне навстречу. Я иду ему навстречу, и уже ясно обозначилась симметрия наших состояний, которая становится абсолютной, когда пацан с доской для серфинга отходит от него и идет по своим делам. Мы встречаемся, как всегда, на середине пути.

Мы обнимаемся, надо же. Рассказываем друг другу, как было дело. У нас обоих все произошло приблизительно одинаково. Мы демонстрируем друг другу все еще кровоточащие царапины и ссадины, оставленные нам на память нашими утопающими (и он тоже спасал женщину). Однако Карло не так уж и взволнован: он шутит, смеется, наверное, смерть не подкралась к нему так близко, как ко мне. А может быть, он не такой впечатлительный, как я, и мне немного стыдно за себя. Мы медленно бредем к берегу. Вода доходит нам до пояса. На берегу лихорадочная деятельность по спасению обретает звучание — мы начинаем различать какофонию голосов, сопровождающую движение вокруг двух женщин, лежащих на песке. Карло смотрит на меня и улыбается.

— Знаешь, как все кончится? — спрашивает он.

— Как?

— Сейчас мы выйдем из воды. Так?

Вода опустилась нам до бедер, мы почти подошли к берегу.

— Так, — соглашаюсь я.

— Может быть, я и ошибаюсь, но, по-моему, мы выйдем на берег, и никто нас не поблагодарит, окажется, что мы тут ни при чем, что мы ничего не сделали.

— Вот как. Ну и влипли же мы!

Мы продолжаем двигаться к берегу, вода опустилась нам до колен, никто не обращает на нас внимания. Все заняты спасением женщин. Карло все еще улыбается, я продолжаю дрожать всем телом, мне холодно. Вода уже плещется у наших икр. Никто на нас не смотрит. Вода у наших щиколоток. Мы никому не нужны.

— Еще пару шагов, и мы превратимся в дерьмовых зевак, которые пришли поглазеть, что случилось.

— Не может быть, — успокаиваю я его, но уже и у меня такое чувство, что он прав.

Ну вот, мы и на берегу. Никто даже голову не повернул в нашу сторону, некоторые воюют со своими мобильниками, кажется, возникла какая-то проблема с машиной скорой помощи. Другие, и таких большинство, сгрудились вокруг двух женщин, лежащих на песке. Карло подходит к одному из двух кружков, проталкивается сквозь толпу. Я иду за ним. В середине кружка лежит моя женщина, завернутая в полотенце, она бледна как смерть. Вот кто-то протянул ей бумажный стаканчик с водой. Она пьет. Вот они все: и здоровяк, который вынес ее на берег, и рыжий, и еще какие-то двое мужчин, дети, старики с растерянными лицами, пацан, с доской для серфинга, все столпились вокруг нее. Они меня видят, но ведут себя как ни в чем не бывало. Они меня не узнают, а женщина меня не видит. Взгляд у нее потухший, на лице написано страдание. Ее дети прильнули к ней, она гладит их по голове. Что-то щемящее сквозит в этой донельзя интимной сцене. Карло отступает на несколько шагов, я следую за ним. Стена человеческих тел сразу же закрывает женщину, и я больше ее не вижу. Карло обращается к одной пожилой синьоре с обвислой кожей и обезображенными целлюлитом бедрами:

— Что случилось?

— Две женщины чуть не утонули, — отвечает она, орудуя своим мобильником. — Сегодня нельзя было купаться. Почему только не было спасательной службы? Даже красные флажки не вывесили. Сначала один мужчина чуть не утонул, а потом вот эти бедняжки.

— Так-так, — говорит Карло, а сам смотрит на меня и посмеивается.

— А как они себя чувствуют? Я имею в виду, их удалось спасти?

— Да, — отвечает женщина, — но никак не могут найти скорую помощь. На весь город одна машина, да и та на вызове.

— Так-так, — повторяет Карло. Мне противно на него смотреть. Он упивается своей правотой: только мы одни из всех этих сволочей бросились спасать женщин, а эти гады даже внимания на нас не обратили. И последняя капля в чаше моего унижения — он понял это раньше меня.

Мы уходим. Для всех присутствующих мы только любопытные, которые несколько минут постояли, поглазели на чужую драму и отправились восвояси. Мы идем к нашим подстилкам, собираем вещи, оставленные на песке, и в молчании покидаем пляж. Мой мобильник сообщает о четырех звонках из дома. Действительно, уже очень поздно — около трех часов. Лара и Клаудия, наверное, беспокоятся. Я решил не звонить, все равно через пять минут буду дома и все объясню. Только вот не знаю, как мне провести эти пять минут. В голове все перемешалось, трудно разговаривать. Я слишком обозлен на мир, и у меня зарождается глухое предчувствие, что если и Карло сейчас, за эти пять минут, не заговорит, то между нами проляжет глубокая борозда. Да. Вот именно, глубокая борозда.

— Это можно себе представить, а? Какие тупые, дубоголовые болваны! — бурчит Карло, когда мы спускаемся по тропинке, вьющейся среди дюн. Я просто счастлив услышать его слова. Это значит, что и я могу заговорить. Мы можем говорить об этом и доказывать друг другу, что, в конце концов, нас это не колышет, что нам на них наплевать, что самое главное, это то, что остались живы мы, что мы братья, что мы вместе сделали то, что никто другой не смог бы сделать так просто, по щедрости душевной! И вот мы идем домой рассказать об этом людям, которые нас ждут и любят. Произнесено несколько слов, и мы уже отстранились от всего произошедшего на нужное расстояние, наш цинизм, наша ирония оправданны. И мы снова стучим шлепанцами по дороге домой, смеемся и во весь голос грязно ругаем мир — мы, взрослые мужчины, как два пацана, которыми когда-то были, когда жили вместе и когда какое-то время нас было просто не разлучить, как Станлио и Оллио [4] .