Чтение онлайн

Я посмотрел на окно класса моей дочери, и внезапно на меня нахлынула волна безмерного умиления. За этим окном, где-то там, среди своих одноклассников, сидит и Клаудия, вот она разложила на парте свои новехонькие школьные принадлежности, пахнущие так, как могут пахнуть только новые вещи, она борется с собой, хоть ее одноклассники не замечают этого. Возможно, она не подозревает об этом, но все равно изо всех сил ведет внутреннюю борьбу за то, чтобы остаться собой, ребенком, чтобы спасти свою жизнь. Она должна это сделать сама. О, подумал я, хоть бы что-нибудь надоумило ее посмотреть в окно: хоть птичка какая-нибудь, что ли, пусть сядет на подоконник, или там неожиданный шум, или мой немой призыв животного, задравшего вверх голову, голос моей крови — я чувствую, как она яростно пульсирует у меня в груди, в горле, в висках, как будто вот-вот я лишусь чувств, — пусть этот вопль моей крови привлечет ее к окну: «Ну, что же ты, звездочка, сколько же можно быть внимательной, отвлекись на минутку, встань, подойди к окну, выгляни на улицу, посмотри вниз…»

Звонит телефон. Да ладно, пусть себе звонит.

Первые родители, два отца, прибыли без пяти четыре. Я их не знаю, не припомню, чтобы я раньше их где-то встречал. Они приехали вместе, загорелые, при галстуках, пиджаки небрежно накинуты на плечо, по-видимому, уже давно оживленно разговаривали между собой, и остановились перед еще закрытыми дверями школы. У меня такое ощущение, что они встретились неслучайно, что подобные встречи у них уже вошли в привычку. Ясно видно, когда человек делает обычные вещи, которые делает всегда, каждый день: он не оглядывается по сторонам, не наблюдает за другими, не испытывает неловкости, чувствует себя как дома. Именно так себя ведут и те двое. Они приехали заранее, самые первые, куча других родителей еще не подвалила; когда это произойдет, они смешаются с ней и не будут больше так бросаться в глаза; да они просто поглощены друг другом, разговаривают, смеются, жестикулируют. Похоже, что они друзья с детства, вместе учились в школе, а когда пришло время поступать в лицей, они расстались, чтобы снова встретиться позже, после того, как, быть может, они поженились на двух подружках и внезапно обнаружили, что у них появилось еще больше общего, больше, чем они подозревали: их связывает сходство характеров и родство душ, а то, что они знали друг друга с детства, еще более сближает их, и они становятся настоящими друзьями. Достаточно понаблюдать за ними, и можно не сомневаться: когда у одного появляется проблема, он снимает трубку и звонит другому. Это ясно, как божий день. Они вместе смотрят телепередачи, выручают друг друга в случае супружеских измен, вместе семьями проводят отпуск, и их жены тоже уже давно привязаны друг к другу, и их дети, одногодки, вынуждены приобщаться к этим двойным узам тесной дружеской связи, даже если, вполне возможно, не выносят друг друга. Они вместе приехали забрать своих детей из школы и решили, что в этом году они постараются приезжать за ними как можно чаще, да-да, вот именно, они будут уходить с работы пораньше, чтобы прийти сюда; очевидно, они рвутся увидеть друг друга с большим Эросом, чем своих жен, и эти их встречи у школы им обоим очень даже скрасят жизнь и помогут смириться с ней…

Другие родители прибыли как-то все сразу, неожиданно, как будто открылись ворота загона: кто на мопеде, кто на машине, кто пешком, разговаривая по мобильному, и каждый из них создает проблему, все эти проблемы полицейскому одному разрешить не под силу. Сейчас дежурит другой полицейский: тот, которого я видел сегодня утром, сменился. Кто-то пытается припарковать машину во второй ряд перед подъездом школы, кто-то остановил машину прямо посреди дороги и, парализуя движение, спокойно разговаривает со знакомыми, вот у него и до черта работы, чтобы установить хоть минимум порядка. Но где там, проблемы наседают на него со всех сторон, и в двадцать пять минут пятого начинается привычная, хорошо знакомая мне по тем временам, когда я приезжал забирать Клаудию, свистопляска. Хаос. Однако этот хаос — радостный, в нем нет ничего драматического, потому что дети, хотя еще и не вышли из школы, уже начали выпускать наружу вещество, позволяющее им выжить в мире взрослых, что-то вроде натурального антидепрессанта, способного расслабить родителей и вернуть их в детство. И родители становятся соучастниками хаоса, к которому причастны их дети: хаоса в их комнатах, до того, как они наведут там порядок, в их ранцах, когда они приходят из школы, в пеналах, в ящиках столов, в тетрадях; простого хаоса, спокойного в своей основе; дети охотно жили бы в этом хаосе все время, если бы им это позволили; они еще не способны глубоко осмыслить большую часть происходящего, но именно поэтому способны переживать все очень интенсивно. Именно так, сейчас я это понял, все и происходит во дворах начальных школ Западной Европы: родители на некоторое время теряют цивилизованность, сковывающую их поведение, и ведут себя сумбурно, как дети: кто-то рискует попасть под машину, кто-то — потерять собаку, кто-то поцарапать машину, пытаясь втиснуть ее в слишком узкое пространство, а муниципальный полицейский, который в силу служебных обязанностей должен призвать их к порядку, никак с ними не может справиться. Однако стоит только детям, непостижимым образом уже зараженным хаосом, — оборванные воротнички, развязанные на ботинках шнурки, описанные брюки, ободранные колени, флейта, забытая в кабинете музыки, — толкаясь и крича, выйти во двор, как родители тут же пугаются и быстренько возвращаются в подчиняющуюся порядку жизнь, из которой они пришли, и стоит только им переступить порог дома, как снова порядок вступает в свои права.

Как странно, но когда я приезжал за Клаудией в прошлые годы, я не отдавал себе отчет в том, что и я был частью этого абсурдного явления, все время куда-то спешил и старался одурачить полицейского, паркуя машину во втором ряду, и я останавливался посреди дороги перекинуться словечком со знакомыми. Мне казалось вполне нормальным, что в половине пятого здесь всегда начинался невообразимый кавардак.

Открываются двери школы, и изнутри доносятся знакомые трели звонка. Вахтерша Мария умоляет родителей не толкаться в дверях, полукругом выстроиться перед входом. Благодаря ее вмешательству этому сложному братскому стечению народа удается придать форму, отдаленно напоминающую эту геометрическую фигуру. Ясно одно, что хотя сегодня и особенный день, вахтерше Марии эту операцию приходится выполнять каждый божий день, потому что иначе вернувшиеся в детство родители всей кучей толпились бы в дверях. Мать Бенедетты отделяется от кружка мам и переходит дорогу, она идет ко мне, а я ни на шаг не сдвинулся с места, я по-прежнему стою, опершись о свою машину. Я сам исключил себя из соревнования за место в первом ряду. Мать Бенедетты красивая женщина, на вид ей лет около сорока, у нее загадочные с египетским разрезом глаза, волевой подбородок, белокурые волосы коротко подстрижены. На ней коротенькая, как у молоденьких девушек, майка, открывающая полоску плоского, подобранного вокруг пупка, животика. Чтобы так выглядеть, ей, должно быть, приходится много часов заниматься аэробикой. Однако кожа на ее лице сухая, почти увядшая; слишком уж часто она загорает под лампой, и все ради того, чтобы круглый год выглядеть загорелой. У нее ровные, белоснежные зубы, и вот сейчас они засверкали белизной для меня.

— Ну, как прошел день? — спрашивает она, как будто это вполне нормальный вопрос. Если бы она знала, что я целый день проторчал здесь у школы, было бы вполне уместно у меня об этом спросить, но она об этом не знает, и поэтому ее вопрос бессмыслен.

— Нормально.

— Если хочешь, вместе с Бенедеттой я заберу и Клаудию, а потом привезу к ужину?

Вот в сопровождении учителей уже выходят самые маленькие дети, первоклашки и второклассники, они останавливаются в дверях и оглядываются по сторонам. В полукруге, образованном родителями, начинают подниматься руки.

— Не знаю. Давай лучше спросим у них.

— Ведь я это для тебя, если вдруг у тебя дела.

— Да нет. Спасибо. У меня нет никаких срочных дел.

Я даже не знаю почему, может быть, все дело было в выражении моего лица, когда я произносил эту вполне нормальную фразу, или, может быть, просто потому, что это правда, но горестная гримаса сочувствия вдруг искажает ее лицо. Впредь нужно быть осторожней. Буду следить за своими словами и за тем, какое у меня выражение лица, когда я их произношу, если не хочу больше, чтобы мне сочувствовали.

— Ну, что ж, — говорит она, — тогда лучше вам побыть вместе. — Она переводит дыхание. — Повторяю, если когда-нибудь вечером ты будешь занят или не сможешь приехать за ней, позвони мне. Если тебе будет что-то нужно, не стесняйся, правда. Бенедетта и Клаудия такие подружки…

Между тем из-за голов родителей мне удалось заметить, что на порог школы уже вышли и дети постарше, из третьего и четвертого классов. Кое-кого из детей учителям приходится удерживать силой, иначе бы они наугад нырнули в кучу родителей, долго не раздумывая, где искать своего папу или маму. Учителя смотрят по сторонам и не отпускают детей до тех пор, пока те не увидят своих родителей или нянек, которым поручено забрать их из школы, пока те не поднимут руку и не поприветствуют своего ребенка. Тогда они его отпускают и указывают, куда ему нужно идти, но почти всегда ребенок уже сам об этом знает.

— Спасибо, — говорю я и, желая назвать ее по имени, вдруг осознаю, что не помню, как ее зовут (Барбара или Беатриче?), и мое «спасибо» повисает в воздухе, а я вынужден импровизировать. — Очень любезно с твоей стороны.

— И без стеснений, ладно? — настаивает она.

Часто дети замечают своего родителя раньше учительницы и тормошат ее, чтобы привлечь к себе внимание, пока она занята поисками родителя другого ребенка, и тем самым они нарушают спланированный ею порядок выполнения последнего в этот день служебного долга — передачу детей с рук на руки; передачи накладываются одна на другую, и хаос, царящий во дворе, подступает к дверям школы.

— Знаешь? — говорю я, — это похоже на аукцион.

— Что?

Подбородком я указываю на двери школы.

— Посмотри! Детей передают родителям, как будто ведут торги на аукционе.

Мать Бенедетты поворачивает голову к дверям и внимательно смотрит.

— Кажется, что детей продают с аукциона, одного за другим, а родители торгуются за них, поднимая руку и делая свое предложение. Учительница отдает их тому, кто больше дал, и, в конце концов, этим счастливцем всегда оказывается родитель ребенка.

В дверях появились дети еще старше. Пятиклассники. Мать Бенедетты и не думает никуда идти, она старается рассмотреть то немногое, что отсюда ей удается увидеть: она не очень высокая, и еще порядочная толпа родителей стоит перед ней стеной. Неожиданно я почувствовал, что у меня в горле собирается комок.

— С другой стороны, — добавляю я, хотя мне бы хотелось промолчать, — а как же иначе?

Но вот и учительница, по имени Паолина. Возле нее стоят знакомые мне одноклассники Клаудии — Франческо, Нилоуэфер и Алекс, и еще одна девочка, не помню, чтобы я раньше ее видел. За ними в полумраке холла скопились все остальные, где-то среди них, я полагаю, должны быть и наши дочки.

— Вот и наша очередь, — говорит мать Бенедетты, и снова сверкает в улыбке белизна ее зубов. Мы переходим дорогу, путь нам преграждают скопившиеся кучки родителей, они уже забрали своих детей и могут поболтать, построить планы, среди них я вижу, опля! вот и они — друзья детства держат за руку своих мальчишек и болтают с какой-то мамой, молодой и красивой. Движение парализовано. Полицейский регулирует порядок следования длинного хвоста машин, как будто без его вмешательства они могли бы врезаться прямо в толпу и устроить кровавое месиво. Что поделаешь, и мы, я и мать Бенедетты, тоже стремимся завоевать место в первом ряду. Мы подходим к столпившимся родителям и пытаемся протиснуться между ними, там, где это сделать невозможно. Мы волнуемся, как дети, никогда бы, стоя в очереди на почте или в супермаркете, мы бы так не толкались и не протискивались. «Простите, простите…» и надо же, никто не протестует.