Чтение онлайн

Палочка моя все еще тверда, это так, для прессы; но оборот, который приняли текущие события, этот факт решительно отодвигает на второй план.

— В каком смысле?

— Люди, которые стояли в воде поблизости от вас, не говорили ли вам что-нибудь?

— Нет.

— Вы ни с кем не разговаривали? Вы просто так нырнули в воду и вперед?

Выражение ее лица становится еще тверже.

— Может быть, кто-то пытался вас остановить, отговорить.

— Остановить нас? А-а-а! Вы, наверное, имеете в виду того идиота, который нам…

О, нет! Теперь я все понял. Кровь ударила мне в виски, а сердце буквально подскочило к горлу. Вот почему она так безутешно заливалась слезами. Мгновением раньше я все понял, еще до того как она вытащила из сумочки фотографию, которая подтвердила мои догадки.

— Этотидиот?

О, нет. Это ее муж. Вот это да, большей глупости я не мог бы сказать! Подумать только, как у меня бьется сердце. Та рыжеволосая каланча, которая нам посоветовала тогда не спасать их, был ее муж. Да ты только посмотри на него, — свадебная фотография, он во фраке, длинный и тощий, как жердь, а взгляд человека, привычного к церемониям на международном уровне, прикрывает рука: он закрывается от сыплющегося на него каскадами риса, а другая, длинная аристократическая, рука чуть покровительственно обнимает ее за талию, а она даже не обращает на него внимания, по правде говоря, у нее на лице сияющая улыбка, но обращена она, кто его знает кому; да, у нее горящий взгляд, но и он тоже не ему, этот взгляд прямо заряжен воспоминаниями, а фигурка у нее тогда была, по крайней мере, на два размера меньше нынешней, и, надо признать, что выглядела она поистине феноменально в коротеньком платьице кремового цвета с бесподобной вышивкой, платье прекрасное, но — это бросается в глаза — абсолютно несовместимое с его помпезным одеянием, как будто его сшили для другой свадьбы.

Я поднимаю от фотографии глаза. Та женщина, которая на карточке все еще питала надежды на будущее, сейчас твердым, леденящим взглядом пристально смотрит на меня, она-то больше ни на что не надеется.

Что и говорить, эрекции как ни бывало.

— Прошу вас, скажите мне только, да или нет, — но эта ее просьба звучит почти как приказ. — Когда вы с братом бросились в воду, чтобы спасти нас, этот мужчина пытался вас отговорить?

Ну вот. У меня сейчас много вариантов ответа, даже слишком много, чтобы я смог сделать правильный выбор. Я мог бы, например, начать с того, что я не так и уверен в том, что нам сказал этот чичисбей [73] , или мог бы рассмотреть гипотезу о том, что веревка, которую он бросал женщинам, не была уж такой короткой, как мне помнилось, что, возможно, тогда веревка просто показалась мне короткой, видимо, он решил спасти их другим способом, менее героическим, конечно, менее зрелищным, но, если бы веревка была достаточно длинной, более надежным и здравым, учитывая то, что и нам с Карло угрожала возможность отдать богу душу, потому что он, в отличие от нас, стремящихся их спасти бессознательно, прямо как по Фрейду, — Карло в силу своей законной необходимости разбить кольцо смертей, которые, как ему казалось, преследовали его, а я, как уже говорил, чтобы не уступить ему, не отстать от него, — он, в отличие от нас, я имею в виду, тот мужчина, вероятно, вел себя более по-умному: он беспокоился о жене, но в то же время не забывал и о детях, например, он мог подумать о том, что им угрожала опасность одним махом потерять обоих родителей… Но если я углублюсь в подобные джунгли, а я уже чувствую, как во мне просыпается эта моя историческая зверская наклонность, я просто уверен, что оттуда мне больше уже не выбраться, во всяком случае, не выйти с ответом, ясным и немедленным, — да или нет— на какой претендует эта женщина. Я не хочу этого, потому что мне надоело так поступать, не могу больше, всю жизнь я делал ставку на проигрышные номера: на здравомыслие, на глубокие размышления, на хреновое посредничество, я даже не помню, ни когда это я решил так делать, ни почему, и если сейчас мне нет дороги назад, и я не смогу поступить так, как поступил мой брат, — послать на три веселых буквы того, кто встает на твоем пути, и вперед, — я всегда могу измениться, конечно, есть люди, которые и в сорок лет меняются, почему нет, и даже если это не будет настоящей переменой, глубокой, окончательной, даже если речь идет только о временном изменении здесь и сейчас, когда я отвечу на вопрос этой женщины так, как бы ей мог ответить Карло — дать опрометчивый, ясный, нахальный, мужественный, уверенный, искренний, легкомысленный ответ, в то же время признавая вероятность того, что и он может быть не прав, этому его качеству я всегда завидовал, — да ладно, наплевать, и это тоже представит меня намного больше, чем если бы я, как обычно, испражнился своими проклятыми сомнениями.

— Да.

Да нет же, Карло, давай сделаем так: допустим, что я — это ты, как в ту ночь, когда мы вместе накачивались опием, и я стал тобой на долгое, фантастическое мгновение, и выжмем все возможное из этой истории. Односложное слово, что я только что произнес, это уже сам по себе тяжкий камень, но в действительности мне от этого нет никакой выгоды, правильно? А этот случай идеален, мы просто обязаны извлечь из него выгоду. Я прав? Ну вот, давай мы ее одарим одним из твоих взглядов, крутым и похотливым, без всякого стеснения; да ты только посмотри на нее — она его выдержала, Карло, выдержала. Видишь?! Ей только что подтвердили, что ее муж пытался убить ее, представь, какая мерзость у нее сейчас на душе, и все же этот наглый взгляд она не теряет, потому что этот взгляд поразительно льстит ее эго, для нее это драгоценный комплимент ее увядающей красоте. Видишь, Карло? Сработало. Работает, даже у меня работает. В конце концов, ведь она просто женщина. О-о-о! Вот видишь?! У меня снова эрекция. На этот раз ничего удивительного, ничего нелогичного или неслыханного, а наоборот, это естественный отклик на чувство удовлетворения, которое мы прочли в глубине ее глаз — и какая нам, в сущности, разница, правда это или нет, правильно? Нам удобно прочесть это, и мы это читаем — удовлетворение, а наш взгляд ей отвечает: «Ну, ты меня и завела — я так возбужден», то есть то, что, как мы решили, будет единственное, что по-настоящему послужит ей утешением в мерзопакостной ситуации, в которую она вляпалась, и мы даже можем себе это позволить; прошу обратить на это внимание, мы безупречны, неприступны, невинны, только мы в целом мире, ведь только мы — это те-что-в-то-время-как-ее-муж-спокойно-наблюдал-как-она-тонет-как-крыса-спасли-ей-жизнь-рискуя-собственной-и-в-тот-же-день-потеряли-собственную-жену-и-сейчас-молча-страдаем-целиком-и-полностью-посвятив-себя-собственному-ребенку-и-проводим-весь-день-у-его-школы, а поэтому, черт, если это сделаем мы — именно так это работает, да? — так вот, если это сделаем мы, это значит, что это будет справедливо.

Ну вот, готово: Элеонора Симончини опускает глаза; какие вам еще нужны доказательства, что да, это именно так и работает. Конечно. А какое облегчение хоть один раз убедиться, что такое не только случается с другими. Как приятно хоть один раз в жизни почувствовать себя враждебным доминантом, который выхватывает себе, проклятье, больший кусок. Какое облегчение в том, что на этот раз мерзавец — именно я.

То, что сейчас происходит, Карло, это секрет, это священная тайна. Иоланда все видит, да, но оттуда чтоей видно? Она видит эту толстую задницу, которая сначала разнюнилась, а после того как перестала скулить, прошла несколько шагов, внезапно остановилась, наклонилась и посмотрела вниз, а потом подняла голову, как будто только для того, чтобы проверить, тот господин, который всех обнимает, смотрит ли все еще на нее; и убедившись, что господин, который всех обнимает, все еще смотрит на нее, она снова опускает голову и осторожно прикасается рукой к земле, потом поднимается и возвращается к нему.

Вот, что она видит. По сути дела — ничего.

А сейчас я тебе расскажу, что случилось на самом деле, Карло, об этом никто никогда в жизни не узнает, потому что то, что происходит, делается специально для нас, и это видим только мы, и это наш с ней секрет. А происходит вот что: Элеонора Симончини поднимает свои руки состоятельной женщины до уровня наших глаз и правой рукой медленно снимает обручальное кольцо с безымянного пальца левой руки, а в глазах у нее в эту минуту жуткая смесь добра со злом — не сплошное зло, Карло: добро в нее только что вложили мы. А потом она поворачивается спиной, и кажется, что она уходит, но через несколько шагов останавливается: она заметила водосточный люк, знаешь, такое углубление на асфальте, забранное проржавевшей решеткой и прикрытое сухой палой листвой, и тогда-то она и останавливается, и наклоняется к нему, и через щели в решетке смотрит на неописуемую черноту там, внизу, а потом переводит взгляд на нас и улыбается и, улыбаясь, опускает руку к решетке, тогда-то и кажется, что она до нее дотрагивается, но это не так, нет, ей незачем до нее дотрагиваться, улыбаясь, она просто бросает обручальное кольцо в канализацию.

Они мне все-таки сказали: «Пойди покажись врачу», — так и сказали, уверяю вас.

А что вы хотите; аномалия моего поведения, его абсолютно неприемлемая сущность, настоятельная необходимость лечиться — все это за прошедшие два месяца, как непомерная ноша, отягощало любую встречу со мной, любой контакт, любую беседу или даже простой обмен приветствиями. Как бы там ни было, мне это все высказали; и это выпало на долю Марты, самого что ни на есть слабого индивидуума во всем клане, самого психически неуравновешенного, ведь это ей самой в первую очередь нужно было бы полечиться.

Марта приняла мое приглашение и пришла к нам с детьми на ужин. Все вместе мы хорошо посидели; с нами была Мак, она просто изумительно приготовила рис, и котлеты тоже были необыкновенно вкусные; за ужином мы с Мартой наблюдали за новой посттравматической динамикой в отношениях между нашими детьми: их поведение стало менее определенным и более зрелым, чем раньше: Клаудия, например, больше не тиранила своих двоюродных братишек, а они оба, даже и не пытаясь противоречить, по собственной воле, продолжали подчиняться ей, так что в их взаимоотношениях по-прежнему сохранилась единственно возможная иерархия: Клаудия — доминант, Джованни у нее в подчинении, а Джакомо — у Джованни, тем не менее, в их общении не было и намека на конфликт. Все это так, мелочи, естественно, — Клаудия благосклонно позволяет своим братьям первыми поиграть с Play Station, а те, в свою очередь, как два кавалера, расшаркиваются друг перед дружкой, взаимно уступая эту привилегию, — но уж очень красноречивы были эти подробности, насколько красноречиво отдельные факты могут характеризовать детей. Никто из них ни разу не упомянул о Ларе, но, несмотря на это, все трое явно отдали должное ее памяти, они вели себя так, как она, замечания которой они обычно игнорировали, их просила вести себя, когда они играли вместе. А мы с Мартой за всем этим понаблюдали, а потом решили, что все это просто прекрасно, нас даже немного растрогала реакция детей на смерть Лары — сейчас они ее слушались. Потом и Мак Марта сообщила свою новость, и та тоже узнала, что Марта снова беременна, даже показала ей свой голый живот, все еще гладкий и только чуть-чуть вздутый, а Мак с ужимками шамана его внимательно осмотрела, предрекая, что снова родится мальчик; что и говорить, казалось, все шло как по маслу, все — просто тишь да гладь, принимая во внимание нашу ситуацию; вот это да, вот это новость: мы даже решили следующий конец недели провести вместе, всей компанией поехать к морю, чтобы, наконец, разобраться, на самом ли деле после того, что произошло в том доме, мы больше не сможем там жить, и, возможно, что дому — конец, или нет, это не обязательно, во всяком случае, очевидно одно, что все решит реакция Клаудии и, может быть, чуть-чуть и моя тоже, ведь это наш с ней дом, где умерла нашамама, и поэтому вполне вероятно, что там мы больше никогда не будем счастливы, даже часа спокойно не сможем провести; но то, что и Марта с детьми вызвалась участвовать в этом эксперименте, то, что мы подвалим туда всей кучей и их присутствие смягчит наше с Клаудией столкновение с этим местом, мне показалось очень благородным с ее стороны: какая душевная щедрость, какой покровительственный жест! — а я и не ожидал, что она способна меня от чего-нибудь защитить, подумать только: она — меня. И потом, Марта была так хороша в тот вечер. Ей временами случается быть просто по-семейному красивой: прелестная девушка в уютной, красиво обставленной гостиной в окружении детворы чувствует себя как дома, вино, остатки еды на столе… и у нее в душе нет даже и тени подозрений, что кто-то там преследует ее. Это, казалось, был один из тех редких моментов, когда миру и порядку удается, наконец, воцариться и в сумбуре, и у нас с ней было такое впечатление, что мы сможем вырастить наших детей так, что в глубине их глаз несчастья не оставят свою печать, что будем помогать друг другу поддерживать в их жизнях согревающую душу идею семьи, семьи, которой по различным причинам мы с ней лишились. Если у Марты, чтобы жить дальше, возникает острая потребность в энергии улыбок, тогда уж точно, в тот вечер ей представился прекрасный случай пополниться такой энергией.

Но все длилось не долго. Однажды, как гром среди ясного неба, Марта затевает разговор о неком докторе Фикола. Он психоаналитик, классный специалист, последователь Фрейда, серьезный, у него традиционные методы, — представляет она доктора, иронически подчеркивая два последних его достоинства, чтобы заверить меня в том, что, хотя это и она мне его рекомендует, он вовсе не вампир или самурай какой-нибудь. Она уверяет, что с ним не знакома, а потому даже правило, запрещающее консультироваться со специалистом, который лечит или лечил, или просто знаком с твоими друзьями или членами семьи, не будет нарушено. Она уведомляет меня, что этого психоаналитика ей порекомендовала ее подруга, психотерапевт, и протягивает листок с его именем и номером телефона. Стоп. Обсуждения причины, по которой я должен бы был обратиться к доктору Фикола, с ловкостью фокусника ей удалось избежать, подразумевалось, что мы понимаем, о чем речь. Потом как-то вдруг стало поздно, оказалось, что дети устали, что уже несколько дней они плохо спят, и сама Марта в такую жару глаз не может сомкнуть, а завтра утром у нее прослушивание, и ей просто необходимо немного поспать, чтобы не выглядеть как чучело; не прошло и пяти минут как она со всем своим выводком снялась и вернулась домой, бросив меня одного, я сейчас сижу здесь с этим дурацким листком в руках. Что ж, ее миссия выполнена. «Пойди покажись врачу», — в итоге именно это она мне и посоветовала, даже если эта фраза так и не была произнесена…

В следующие полчаса мне пришлось изрядно попотеть, чтобы должным образом сконцентрироваться на приключениях Пиццано Пиццы; в своем бесконечном душевном порыве каждый вечер перед сном я продолжаю читать Клаудии по одной главе из этой книжки; я ее читаю, несмотря на то, что автор книги чокнутый, параноик, наркоман, гнилье, да к тому же тайный друг Лары, и это именно он меня считает хреновым яппи, да как это так, ведь он даже не знаком со мной, ни разу не видел меня; я был зол как черт и с огромным трудом скользил по страничкам этой глупой и банальной истории, и никак не мог дождаться, когда, наконец, Клаудия заснет, чтобы посвятить всего себя целиком праведному гневу. Результат: Клаудия совсем и не думала засыпать. Как правило, она засыпала точно в конце главы, — все же кое-что этому шизику удалось: он точно рассчитал длину глав в детских книжках, — а на этот раз сна у нее ни в одном глазу, и, несмотря на то, что мы все наелись до отвала рисом и котлетами, она жалуется, что хочет есть, и мне приходится нести ее на кухню; там она пьет молоко с печеньем, а потом я отношу ее на диван в гостиную немного посмотреть мультики: нечасто, но бывало, когда она не могла уснуть, и всегда в таких случаях мультики действовали безотказно, а сегодня — ей хоть бы хны. Самурай Джек. Спайдермен. Скуби-Ду и все такое в том же духе: время идет, а Клаудия все никак не засыпает, а я все еще киплю от злости. Да разве я не понимаю, что она возбуждена по той простой причине, что донельзя взвинчен я: я это прекрасно понимаю, конечно, но выходка Марты меня возмутила до глубины души, какая подлость с ее стороны сунуть мне в руки эту бумажку и сразу после этого улизнуть, вот я себе покоя и не нахожу, смотрю, как трусливый датский дог прыгает на руки своему хозяину, и чуть не лопаюсь от злости. Я думаю, какая все-таки Марта наглая, как только у нее нахальства хватило посоветовать этого мозгодава мне, как будто это я машину толком припарковать не умею, будто это у меня из-за любого пустяка шарики за ролики; но потом я подумал, что не она одна считает, что мне нужно лечиться, что скорее даже все, кто меня знает, думают то же самое, но помалкивают, что, должно быть, давление окружающей среды, назовем это так, порожденное коллективной мыслью, просто-на-просто прорвало плотину в самом слабом месте и побудило ее к действию; она это сделала по указке многоголовой верхушки заказчиков, которые не могут смириться с тем, как я провожу свои дни, или которые не могут не совать свой нос в чужие дела. Это шайка Морщинистых Лбов: мой брат; Терри; Барбара-или-Беатриче; Аннализа, моя секретарша; учительница по имени Глория и учительница по имени Паолина; вахтерша Мария; Енох; мужчина, который называл меня доктором; даже мой отец в ободочке своего атеросклероза; даже Элеонора Симончини, избежавшая смерти от руки своего мужа, и кто его знает, может быть, даже и Иоланда, может быть, однажды я обнаружу, что и ее подослали присматривать за мной, наблюдать за развитием моей болезни. Потом, однако, я подумал, что всегда должен оправдывать Марту, прощать ее всегда, даже рискуя скатиться в пучину паранойи, и от этого еще больше взбеленился; дело в том, что эта моя к ней снисходительность в большей степени, чем ее агрессивность ко мне, усиливает мое чувство вины перед ней; ведь правда, что после того как я переспал с ней, я так больше и не появился на ее горизонте, практически я смылся — это было нетрудно, в то время мобильной связи еще не было — вот я и бросил ее; швырнул словно кусок филе на съедение пираньям, но правда и то, что, в отличие от всех других, которые после меня поступили с ней точно так же, включая отцов ее скоро уже троих детей, вместо того, чтобы попросту испариться, запропаститься где-нибудь у черта на куличках, где, конечно, предостаточно пространства, чтобы больше не попадаться ей на глаза, я связался с ее сестрой, вот так, а от ее сестры я не только не убежал, что вы, нет, наоборот, я практически на ней женился, у меня от нее родилась дочь, я создал свою семью буквально у Марты на глазах, и, надо полагать, если бы какая-нибудь женщина сделала то же самое мне, если бы она осмелилась спустить меня в унитаз, выйти замуж за Карло и остаться с ним навсегда, что ж, думаю, я бы тоже вечно считал эту женщину виноватой во всех несчастьях, свалившихся мне на голову, и во всех несчастьях, происходящих в мире; я бы, очевидно, включил туда и фатальную аневризму, которая в один прекрасный день отняла бы у нее бедного, неприспособленного к жизни супруга; и не только это — ввиду того что все нужно еще и объяснить, проклятье, ведь люди ничего не делают без причины — тогда-то я бы навсегда поверил в то, что хотя та женщина все еще любит меня, все равно из-за какого-то противоестественного отклонения в ее больном сознании она предпочла унизить меня, вместо того чтобы попытаться сделать меня счастливым; именно поэтому при первой же возможности я бы посоветовал ей, и еще как бы посоветовал, обратиться к психоаналитику, я порекомендовал бы ей какого-нибудь классного специалиста, лишь бы только обидеть ее, лишь бы хоть на одну распроклятую ночь лишить ее сна…

Черт побери. С ума сойти, в скольких грехах меня можно обвинить.

А Клаудия все еще не спит. Она хочет еще раз посмотреть мультик о Самурае Джеке, как странно, ведь она его только что смотрела, но все равно просит у меня разрешения переключиться на канал + 1, по которому повторяют программы, показанные час назад. Конечно, можно, звездочка, тебе все можно, даже если ты и никогда не поймешь, что то, что сегодня тебе можно, для таких как я, это что-то поистине исключительное. И прежде всего потому, что когда я был маленьким, в такой час я безоговорочно должен был уже лежать в постели, а если мне и не спалось, это никого не интересовало, все равно я должен был послушно лежать и молча считать овечек, а еще и потому, что в то время по телевизору мультфильмы просто не показывали, тем более в такой час, их можно было посмотреть только в субботу в обеденное время («Сегодня по телику мультфильмы»), иногда в воскресенье во второй половине дня, но всегда показывали, будь они неладны, мультфильмы в духе реального социализма, типа серии о Густаве или Бальтазаре; но кроме всего прочего, еще и потому, что теперь не только существуют каналы, по которым круглосуточно крутят мультфильмы, но каналы к тому же дублируют друг друга, так что одну и ту же передачу через час можно посмотреть еще раз, это и есть самое что ни на есть новшество; эту услугу мы и включили в наш букет, но только два года назад, как бы это получше сказать, с тех пор как в нашей компании стали заправлять французы, и, если быть до конца откровенным, сначала я был против, подумать только, мне казалось, что это уж слишком, мне казалось, что это чистое извращение, я просто не мог поверить, что ребенок, по какой-то причине пропустив свой любимый мультик, в хаосе своей протекающей исключительно в настоящем времени жизни мог бы запланировать посмотреть его повторение по другому каналу, ни в то, что у него появилось бы желание снова посмотреть фильм, который он смотрел только час назад, и ни в то, что его родители ему бы это разрешили, — и чтобы быть до конца искренним, я не мог взять в толк, хотя это имело прямое отношение к моей работе, как в таком случае «Дисней», «Фокс» или «Картун Нетворк» могли получать свои прибыли, если они платили миллиарды только за то, чтобы иметь в своем распоряжении второй канал спутникового телевидения, и при всем при том не изменяли сетку телевизионных программ, и не повышали цену абонемента. Именно, звездочка, самый исключительный, самый аномальный факт, потому что, в конце концов, этим трюком они зарабатывают и еще как зарабатывают, теряют на этом деньги, но все равно зарабатывают, именно это и ненормально, как ненормально, например, прийти в «Макдональдс» и обнаружить, что, если закажешь гамбургер + картофель фри + напиток, заплатишь меньше, чем, если закажешь только гамбургер и напиток безкартофеля фри, — то есть получается так: ты заказываешь себе картофель, потом выбрасываешь его в бак, но при этом тратишь на полтора евро меньше, чем в случае, если бы ты не заказал картофель. Сейчас я не могу объяснить тебе, что в этом меню или в каналах + 1 такого ненормального, я могу только притвориться, что все это в порядке вещей, как думаешь ты, приласкать тебя в надежде, что ты скоро заснешь; но и это ненормально, черт, по крайней мере, так же, как и то, что сейчас здесь с тобой нет твоей матери, вот только первая аномалия роднит тебя со всеми детьми западного мира, а вторая — нет…