Чтение онлайн

Вряд ли свинья гордилась тем, что носила на жирном боку вождя трудового народа. А вот мы, дети советской страны, когда нам прикололи на грудь октябрятские значки, не расставались с ними даже по вечерам. Я снимал школьную форму, переодевался и шел гулять, пристегнув на курточку октябрятскую звездочку. Настолько я гордился принадлежностью сначала к октябрятской, а потом и к пионерской, организациям. Хоть и пели хулиганы «мишки квакины», увековеченные Гайдаром, переиначивая наш гимн: «Взвейтесь кострами бочки с бензином, мы пионеры, дети грузинов!», я свято верил — «пионер — всем пример». Хотя порой мое поведение отнюдь не было примерным. Да и хорошие оценки я получал далеко не всегда. Но нездоровый идеализм по отношению к пионерскому движению во мне всегда присутствовал. Исключение из пионеров мне казалось самым страшным наказанием.

Когда в школе сообщили, что Рыжий и все его ребята исключены за неоднократное хулиганское поведение, я ощутил удовлетворение — ну вот, наконец-то, наказаны, теперь-то они поймут, что вели себя плохо, осознают сполна, узнают, почем фунт лиха… Но потом я услышал, как Сани говорит на спортивной площадке: «Да нам по херу это… пионеры… тоже мне». Но все равно им не было. В чем я имел несчастье убедиться впоследствии. Но в тот момент я думал: какие же они прогнившие уроды, если даже исключение из пионеров на них никак не повлияло. За все, что они сделали, эти подонки должны быть наказаны… Мне казалось, Ленин, наблюдая за ходом моих мыслей, непременно одобрил бы их… Коммунизм — несомненно религия. Из детей делали истинно верующих в коммунизм и его вождей. Подрастая, многие из нас должны были, благодаря массированной пропаганде, превратиться в маленьких правдорубов, свято верящих в заветы родной партии и правительства. И в детском саду и в школе я все время с замиранием сердца думал: «Как же хорошо, что я родился в лучшей стране мира, а не в этом капиталистическом аду СеШеА, где угнетают трудящихся и линчуют простых негров». Этим измышлениям сильно помогали политические карикатуры из журнала «Крокодил» — длинноногий дядюшка Сэм в полосатых штанах с козлиной бородкой то и дело совершал какую-нибудь гадость, чтобы досадить моей Родине и советским людям. Минули годы, а я до сих пор не доверяю тощим людям с козлиными бородками. Одного такого я в свое время встретил на Манхеттене и подумал — надо же, дядюшка Сэм, вылитый. В то время в России еще не появилась мода носить бородку без усов, и мне казалась его растительность на лице весьма вызывающей.

Блатвора, то бишь дворовые пацаны, охваченные блатной романтикой, были не просто равнодушны к пионерской организации — они были ей враждебны. Когда Банду исключили из пионеров, они некоторое время мстили рядовым членам нашей краснознаменной организации юношества. Они ловили пионеров, и отрезали концы галстука острым ножом. Со мной случилась та же беда. Галстук сначала хотели попросту отнять. Но когда я стал яростно сопротивляться, просто разрезали. Пришлось взять у мамы деньги — и отправиться довольно далеко — в магазин «Школьник», где продавали не только школьную форму, но и атрибуты коммунистического культа. На следующий день выяснилось, что мой галстук отличается по цвету. Он был темнее и насыщеннее. Серега стал шутить, что я сделал его из бабушкиного платка. Шутку подхватили другие. Но перешутить меня было довольно сложно. Так что вскоре все заткнулись.

Постоянные нападения на пионеров привели к тому, что многие, выходя из здания школы, снимали галстук и засовывали его в карман — во избежание эксцессов. Многие, но только не я. Я сознательно шел на конфликт. Мне хотелось доказать себе, что я настоящий пионер, что перед лицом врага я не струшу, буду стоять до конца. Поэтому в магазин «Школьник» я ездил еще раз пять. Пока Банда не успокоилась — и не решила, что с пионеров хватит. Резать галстуки, поняли они, совсем не так интересно и выгодно, как выколачивать мелочь — и взялись за старое. «Подпрыгни… звенит… давай денежку».

Ближе к старшим классам носить галстук вдруг стало крайне немодно. Некоторые одноклассники порядком потешались надо мной. Я был последним в классе, кто все еще ходил в галстуке. Не то, чтобы для меня это бы принципиальный вопрос. Просто за долгие годы я настолько с свыкся с галстуком, что без него ощущал себя дискомфортно. И когда пришла пора примерить форму старших классов, — ее носили всегда без галстука, — я с сожалением расстался с этим атрибутом. Затем я всей душой стремился вступить в комсомол и партию. Но уже не сложилось. Сложная судьба страны, вдруг обновленной и отформатированной, как жесткий диск компьютера, диктовала новые условия жизни, сбрасывая в пропасть небытия прежние святыни, героев былых времен, отрицала мгновенно устаревшие советские устои.

Пионер — всем пример? Как бы не так. Пионеры в советское время воровали самозабвенно. Даже глагол такой был — спионерил. Впрочем, иногда пионеров ловили за этим занятием, и исключали из пионеров. Но чаще всего не ловили. А не пойман, как известно, не вор. А примерный пионер.

В школьной раздевалке перед физкультурой надо было тщательно следить за тем, чтобы в карманах не дай бог не осталось каких-нибудь денег. Потому что непременно пошарят — и найдут. Портфель тоже лучше было держать при себе. Покопавшись в нем, вор может обнаружить для себя что-нибудь интересное. Никогда не знаешь, что его заинтересует. Может, новенький пенал… А может, точилка для карандашей. В спортивных секциях тоже — даже в запертый шкафчик кто-нибудь может заглянуть.

С детства я усвоил простой и понятный принцип — чтобы у тебя ничего не украли, надо чтобы у тебя ничего не было. Расхаживать по школе в дорогих папиных часах, хвастаться новой ручкой, не такой, как у всех, с позолоченным пером, или красивым тиснением, — означает нацепить себе на грудь плакат: «Обворуй меня!». То есть — означает стать мишенью для воров.

Долго, очень долго мне пришлось потом вытравливать из себя эти детские привычки. Я заставлял себя носить дорогие часы, золотые запонки с драгоценными камнями, перстень на мизинце левой руки — в девяностые, когда это было модно. И все равно ощущал себя неуютно — под прицелом чьей-то нездоровой жуликоватой активности.

И все же «вор» тогда звучало оскорблением. Это потом, когда нахлынули лихие годы, воры в одночасье сделались уважаемыми гражданами. И каждый паренек мечтал хлебнуть с лихвой блатной романтики, и стать авторитетным вором. По счастью, эта уродливая мода искаженной общественной нравственности сошла на нет. Иначе где бы мы все были? По-моему, это уже перебор — проживая в воровской стране, считать, что жить надо по воровским понятиям, а не по закону. Хотя у некоторых, особенно в провинции, смещенный в девяностые моральный ориентир так и не обернулся правильным вектором. Как в былые годы, продолжают они растопыривать пальцы и вести базар по понятиям. Только по-настоящему солидные люди их уже не воспринимают. Точнее, воспринимают, но относятся свысока. Мол, мы вон какую дорогу с тех пор прошагали. А вы, как прежде, плететесь в хвосте, оставаясь в той же убогой местности.

Школа школой. Но как воровали в пионерских лагерях! Покруче. Там приходилось прятать деньги и все, что представляло хоть какую-нибудь ценность, под матрас, в ботинки, в носки. И все равно пионеры умудрялись припрятанное найти — и спионерить. Помню, в лагере я только и думал о том, как привезти маме какие-нибудь подарки. Я был ребенком, который дарить любит больше, чем получать. Неправильным ребенком. На все имевшиеся у меня деньги я купил ей сувениров — наклейки для кухни, тарелку с изящным рисунком и дешевенький браслетик из бусин. И все это однажды исчезло из моей сумки. Соседи по комнате высказались сочувственно, и только. Одного из них, про которого говорили, что он приворовывает, я схватил за плечи и стал ожесточенно трясти:

— Ты взял?! А ну говори! Ты?!

— Ничего я не брал! — закричал он. — Я всего один раз украл конфету… Это не я!

Тогда я решил выследить вора. Поймать его оказалось на удивление легко.

Днем, когда все пошли на обед, я забрался под кровать, и стал ждать. Вскоре послышались осторожные шаги, дверь в нашу комнату приоткрылась, по дощатому полу прошелестели знакомые босоножки. Я знал, кому они принадлежат. Мальчик Павлик был тихим и как будто сосредоточенным на своих мыслях. На самом деле мыслей у него почти не было. А сосредоточенность объяснялась тем, что ту редкую мысль, которая появлялась в его глупой голове, он обдумывал очень старательно — этот процесс давался ему тяжело. Мама Павлика была алкоголичкой. И в лагерь мальчика отправило государство… Павлик дернул из-под кровати чужую сумку, и принялся в ней копаться. Потом залез по очереди во все тумбочки. Тут его что-то спугнуло, и он быстро выбежал. Я вылез из-под кровати и поспешил следом. В коридоре Павлика не было, и я понял, что он скрылся в уборной — дверь в нее была открыта. Девочки жили в другом корпусе, так что туалетом пользовались только мальчишки. Он был устроен по-военному: четыре унитаза без каких-либо сидений и крышек (незачем баловать маленьких советских граждан), разделенных картонными перегородками. Я аккуратно заглянул в туалет. Павлик стоял на унитазе и что-то прятал в бачок, расположенный высоко, метрах в полутора-двух от пола. Я осторожно отступил, вернулся в комнату и закрыл дверь. Оставалось дождаться, когда Павлик уберется из туалета. Как я и думал, он сразу выбежал из корпуса — поворовал немного и отправился отобедать… В тайнике вора обнаружились несметные сокровища. Я нашел тарелку и браслет для мамы, наклейки, аккуратно упакованные в целлофановый пакетик, чтобы не промокли. Не только свои, но и чужие. Целую кучу наклеек. А еще — конфеты, ручки, ластики. И деньги. Денег было много, действительно много. Я столько никогда не видел. Сначала я забрал то, что принадлежало мне. Потом задумался. «Может, взять из тайника все остальное? И раздать тем, у кого оно украдено?.. А вдруг подумают на меня?!» От этой мысли меня прошиб холодный пот. Не хватало еще прослыть вором. Но что-то же надо делать с этим Павликом. Нельзя же все оставить как есть…

Я поймал Павлика, когда он возвращался из столовой. Припер его к стене.

— Ты — вор! — сказал я. — Я знаю, это ты крадешь у всех…

— Ты чего, вконец охуел?! — закричал Павлик. — Да пошел ты на хуй, Степка паршивый! Сам ты — вор.

От такого напора я несколько опешил, но процедил:

— Я знаю, где ты все прячешь. В туалете… В бачке…

— Ах ты! — Он вдруг изменился в лице, скривился и заплакал: — Это мое! Ты понял?! Мое! Отдай мне мое!

— Ты же это украл.

— Ну и что. Это мое. Все равно мое…