Чтение онлайн

Он попросту видит перед собой человека, который хотел вернуться домой с чужбины, как Товий (в честь которого он сам наречен), но в пути послушался неразумных советов, как Авессалом, который согрешил, назвавшись не своим именем; или как Авраам, выдавший жену свою Сарру за сестру, ибо человек получает свое имя не случайно, а из небесных сфер… Вот и Гришу бросили в яму, как Иосифа или Даниила, и приговорили его к смерти, как Урию.

Но господь бог разверз ему, Грише, уста, как вифлеемской ослице, и он, подобно Ионе, вернулся к истине. Затем на него посыпались милости, как на Эстер: могущественный человек милостиво выслушал его, смертный приговор миновал его. А тем самым и грех присвоения чужого имени искуплен, теперь надо ждать дальнейших событий.

Тевье все это представляется заслуживающим размышления. Издалека приходят мужчины и свидетельствуют в пользу Гриши, он находит справедливых судей, хотя он всего лишь простой заключенный, подобно сотням других. Во всем этом Тевье усматривает явление знаменательное, полное значения.

Он видит в судьбе Гриши нечто необычное, возносящее его высоко, и говорит об этом по вечерам в синагоге со старыми евреями, которые, как и он, изучают гемару: надо же отдохнуть после дневных трудов, надо позабыть также о голоде.

Так реб Тевье смотрит на своего помощника, когда они оба, скинув куртки, распиливают доски, гладко обстругивают их, сколачивают гроб и в изголовье насыпают опилки, чтобы почтить голову усопшего, подняв ее несколько выше. Хоронить мертвых — это высокий, торжественный долг. В день Страшного суда, когда они все воскреснут, они также замолвят доброе слово за тех, кто делал им гробы. Гриша и Тевье, здесь, в углу, у стены, делают доброе дело, которое зачтется им.

И даже сам начальник комендатуры, — хочет ли он этого, знает ли об этом или нет, — снискивает себе заступничество мертвых в будущей жизни.

Одни только светло-голубые стены красили высокую комнату. На них выделялись более яркие, не выцветшие от солнца квадраты — следы снятых картин.

En face генерал-майор Шиффенцан в синем мундире мирного времени выглядел великолепно. Огромный лоб над маленькими серыми глазами, нос с широкими властными ноздрями, умный, красиво очерченный рот, по-английски подстриженные усы, величественный двойной подбородок, упирающийся в красный генштабовский воротник, который как бы служит постаментом для всей головы.

Широкоплечий и статный, Шиффенцан восседал за письменным столом, делая синим и красным карандашом пометки на столбцах газет, которые он быстро просматривал.

Но в профиль, если взглянуть на него со стороны большой кафельной печи, он много проигрывал в глазах знатока. Все его великолепие странным, почти жутким образом улетучивалось. В глаза бросались отвислые, как у старухи, щеки, слишком пухлые плечи, выпяченные лоб и подбородок; словно клюв попугая, резко выступал на круглом овале лица нос, подчеркнутый двумя неприятными складками, а очки еще более сдавливали переносицу.

Когда же он приподымался, как вот сейчас, чтобы положить газетный лист с синими пометками на кучу других, уже просмотренных, то оказывалось, что он гораздо ниже, нем можно было ожидать: коротконогий, в черных с красными лампасами брюках, с маленькими руками и ступнями, он лишь в сидячем положении казался великаном, а на самом деле был невысокого роста.

В печати его называли не иначе, как «превосходный сотрудник», «преданный помощник», — за этим следовало знаменитое имя его шефа. На деле же коротко остриженная голова Шиффенцана заключала в себе мозг, вершивший судьбы всей области между Балтийским морем и Карпатами.

Мозг этот управлялся не инстинктом и тем более не яркими вспышками гениальности: это был некий центральный механизм, где все становилось памятью, проницательностью, волей, приказом. За этим лбом умещались в систематическом порядке целые горы знаний.

Так как Шиффенцан сам заранее определял на карте место каждой материальной базы, каждого лазаретного пункта, каждой намечаемой им железнодорожной линии, каждого шоссе, то он владел всеми этими деталями, как собственными пятью чувствами. Он был не лишен фантазии художника, умеющего задумывать и претворять в жизнь великие произведения.

Без его согласия нельзя было открыть солдатский клуб или кинематограф или передвинуть в новый пункт склад боеприпасов. Железнодорожные линии в его районе, расписание поездов, их пропускная способность, данные о паровозном и вагонном составе — все это жило и двигалось в его голове, словно сюжетные линии в драме.

Если ему поручали какое-либо новое дело, то в его мозгу немедленно вставало решительно все, от чего зависело осуществление плана: в первые девять месяцев войны это были планы развертывания войск, наступлений, великого отступления армии по системе рек, оккупации этого края. Затем — постепенная реформа управления областью, о которой до тех пор, как она перешла в его руки, у него были лишь чисто военные сведения — касательно расположения и мощности крепостей, численности армейских корпусов, маршрутных линий, стратегических железных дорог. Немедленно, с невероятной точностью, широтой и быстротой, все это облекалось в его мозгу в отчетливые формы: леса и равнины, урожаи, недра земли, фабрики.

На стенах его кабинета висели таблицы, на которых с предельной точностью представлены были данные о всех народностях оккупированной области и их, политических партиях. Шиффенцан не постеснялся прихватить сюда же и Польшу и даже чисто русские части России. В секретных списках перед ним были раскрыты все нити, которые вели от мелких групп, существовавших и до войны в оккупированной области, к соответствующим влиятельным учреждениям в Германии.

Не без содействия политической цензуры при управлении связи он препятствовал населению связываться с гражданскими властями Германии, с рейхстагом, правительством, с политическими партиями. Ни одно сколько-нибудь значительное лицо не могло перешагнуть границу, не имея на своем прошении о въезде в Германию визы Шиффенцана.

От него зависели даже многочисленные религиозные культы области и тем самым школы, так как он распределял между ними денежные средства, собираемые нейтральными благотворительными обществами, и по собственному произволу урезывал их.

Своим высоким приглушенным голосом он отдавал сотрудникам приказания крайне вежливо, в виде просьбы или в такой форме, словно инициатива исходила от собеседника, а он лишь выражал его мысль словами.

Взгляды и намерения сотрудников его огромного штаба, привычки и поведение интеллигентов, попытки к стяжательству со стороны людей, нечистых на руку, — все это никогда не ускользало от него, хотя никто не чувствовал на себе его недреманного ока.

Стимул, направлявший его деятельность, был недвусмысленно ясен. Он желал по заключении мира присоединить эту область в пригодном состоянии к германскому государству. Он уже теперь приказал перешить рельсовый путь в соответствии с германской железнодорожной колеей. Он предполагал, что высокая историческая миссия германцев на земле только началась. В его представлении германцы были народом избранным, божественным уделом которого является господство над другими и создание высшей породы людей.