Чтение онлайн

– Вы любите рыбу, Фрэнк? – спрашивает Уэйд. И смотрит на меня едва ли не с мольбой.

– Очень.

– Правда?

– Конечно.

Взгляд Уэйда снова опускается к блещущей черной поверхности крыла.

– Я вот подумал, может, нам с вами как-нибудь поужинать в «Красном лобстере», вдали от наших женщин. Поговорить пообстоятельнее. Вы там бывали?

– Разумеется. Много раз.

На самом деле, когда мы с Экс едва-едва развелись, я практически только там и бывал. Официантки привыкли ко мне, знали, что я люблю жареного, но не пережаренного луфаря, и просто с ног сбивались, стараясь поднять мне настроение, за что им, собственно, и платят, но чего они, как правило, не делают.

– Я туда ради пикши заглядываю, – говорит Уэйд. – Вот это и вправду вещь. Я называю ее лобстером для бедных.

– Давайте посидим там. Это будет здорово.

Я опускаю зазябшие ладони в карманы пиджака. Как бы там ни было, я и теперь ухватился бы за любую возможность вернуться наверх.

– Где сейчас ваши родители, Фрэнк? – серьезно спрашивает Уэйд.

– Умерли, Уэйд, – отвечаю я. – Давно уже.

– Мои тоже, – кивает он. – Оба. Под конец начинает казаться, что каждый из нас неизвестно откуда взялся, верно?

– Ну, против этого я, пожалуй, возражать не стану, – говорю я.

– Верно, верно, верно, верно. – Уэйд скрещивает руки и снова прислоняется к крылу «крайслера». Искоса взглянув на меня, он еще раз окидывает взглядом низкий подвал. – Что привело вас в Нью-Джерси? Вы ведь писатель, правильно?

– Это довольно долгая история, Уэйд. Был женат. У меня двое детей в Хаддаме. Так сразу все не расскажешь.

Я улыбаюсь, надеясь отвлечь его от этой темы, понимая, впрочем, что ни черта она ему не интересна. Он просто старается быть дружелюбным.

– Я люблю женщин, Фрэнк. А вы?

Стриженая голова Уэйда поворачивается ко мне, как на шарнирах, он улыбается с нескрываемым удовольствием, в основе которого лежит предвкушение радости – источник восьмидесяти процентов всего нашего счастья. Эта его любовь ничем не отличается от любви к пикше, однако она более интересна, поскольку может оказаться слегка грязноватой.

– Да и я, пожалуй, тоже, Уэйд. – И я широко улыбаюсь в ответ.

Он вздергивает подбородок – «я-так-и-знал», – нажимает языком на щеку.

– Ни разу в жизни не испытывал желания провести вечер в мужской компании, Фрэнк. Что в этом веселого, не понимаю.

– Веселого в этом мало, – говорю я. И вспоминаю тоскливые вечера на курсах «Снова в строю» и в обществе «разведенных мужей», плывущих в полном расстройстве по холодным водам Мантолокинга, точно армия, задумавшая новое нападение на берега живой жизни. И молча молю небеса о том, чтобы мне не пришлось еще раз попасть в их компанию. Я покончил и с ней, и с ними. Пора начать жить на берегу (хоть Бог их и любит).

– Так вот, не поймите меня неправильно, Фрэнк, – осторожно говорит Уэйд и смотрит при этом в сторону, как будто я стою не там, где стою, а в каком-то другом месте. – Я в ваши отношения с Викки не лезу. В них вы сами разбирайтесь.

– Это становится сложновато.

– Ну еще бы. В вашем возрасте понять, чего ты хочешь, не так-то просто. Сколько вам лет?

– Тридцать восемь, – отвечаю я. – А вам?

– Пятьдесят шесть. Когда жена умерла от рака, мне было сорок девять.

– Это еще молодость, Уэйд.

– Мы жили тогда в Техасе, в Ирвинге. Я был инженером-нефтяником, работал в «Бётлер Ойл», всего в миле от дома, который я там купил. У меня была замужняя дочь. Я водил сына, Кэйда, на матчи «Ковбоев». Мы считали, что у нас хорошая жизнь. И вдруг, трах, на нас обрушивается черт знает какая беда. Казалось, все случилось за одну ночь. Для Викки и Кэйда это было катастрофой. Поэтому, можете не сомневаться, что такое «сложновато», я знаю. – Он несколько раз кивает, вспоминая свои семейные беды.

– Я понимаю, это было трудное время, – говорю я.

– Развод может, наверное, походить на него, Фрэнк. Знаете, Линетт развелась с вполне приличным человеком. Вторым ее мужем – первый тоже умер. Я его знал, хороший мужик, хоть мы с ним и не дружили. Но вот не ужились. Я ее не осуждаю. У нее у самой сын в Оклахоме погиб.

Надо полагать, Викки говорила что-то о Ральфе, – пусть, я не против. В конце концов, он – часть моей биографии. Его утраченная жизнь позволяет объяснить мою, оттенить ее. Уэйд, рад сообщить об этом, очень старается «воспринимать меня как личность», говорить собственным голосом и позволять мне говорить моим, старается оставаться самим собой, насколько это возможно в разговоре с человеком, которого он не знает и которого легко мог возненавидеть с первого взгляда. Он мог устроить мне здесь допрос третьей степени, но не устроил, и я с удовольствием дал бы ему понять, что благодарен за это, – вот только не знаю как. Своей прямотой, недвусмысленностью и полным несходством с тем, чего я ожидал, он отнял у меня возможность сказать что-нибудь вразумительное.

– Вы из какой части Техаса родом, Уэйд? – спрашиваю я и улыбаюсь в ожидании ответа.

– С северо-востока Небраски, Фрэнк. Окленд, штат Небраска. – Он почесывает тыльную сторону ладони – вспоминает, наверное, о пшеничных полях. – В Техасе я учился. Поступил в пятьдесят третьем в сельскохозяйственный колледж. Уже женатым человеком. Викки, помнится, была на подходе. Учился целую вечность и одновременно работал на нефтяном прииске. Да, так о женщинах. Я хотел рассказать, как после смерти моей первой жены, Эстер, испугался, что никакие женщины меня больше интересовать не будут. Понимаете? Не того, что у меня больше не встанет. Того, что вот здесь чего-то не хватит. – Уэйд постукивает себя пальцем по самой середке лба и продолжает: – Ты как-то теряешь связь с самим собой. Перестаешь понимать, что тебе нужно. Вот и я перестал. Викки может рассказать вам об этом, она тогда заботилась обо мне.

Уэйд округляет глаза, что кажется мне до смешного на него не похожим, хотя я много раз видел, как это делает Викки, очень может быть, что он перенял эту гримасу у дочери. Гримаса-то женская и сообщает облику Уэйда нечто женственное – словно жизнь преподала ему несколько уроков, более жестоких, чем те, какие способен вынести мужчина.

– Я в то время совершал поступки попросту безумные, – безумные, Фрэнк, – говорит Уэйд и улыбается, словно прощая их себе. (Он не «человек Новой эры», это могу сказать точно.) Похитил в торговом центре младенца. Разве это не безумие? – Уэйд бросает на меня изумленный взгляд. – Маленькую цветную девчушку. Теперь даже и сказать не могу – зачем. В то время сказал бы, наверное, что искал случая взять на себя новые обязательства. Вопия в пустыне. Если бы меня тогда схватили за руку, пришлось бы вопиять в камере смертников, точно вам говорю. И поделом.

Уэйд серьезно кивает подвальным теням – как будто все самые темные его побуждения теперь надежно заперты здесь и вселиться в него больше не могут.

– Да, поступок ужасный, Уэйд. Что вы с ней сделали?

– Переплет был попросту жуткий, Фрэнк. На мое счастье, я успел вернуть девочку в коляску. Но перед этим-то уже отнес ее в машину. Кто теперь скажет, что я мог сотворить. Вот что значит оказаться в сумеречной зоне.

– Может, вам на самом деле и не хотелось ничего делать. То, что вы не пошли дальше, свидетельствует, по-моему, как раз об этом.