Чтение онлайн

– Такая теория мне известна, Фрэнк. Но послушайте, что было дальше. Я столкнулся с бывшим однокашником, Баком Ларсеном. На встрече выпускников в Колледж-Стейшене. Мы с ним лет двадцать шесть не виделись. Выяснилось, что он работает в управлении Джерсийской платной. Ну, разговорились, как это бывает. Я рассказал ему об Эстер, о том о сем, о детях, женщинах, слезах, о моем намерении уехать из Далласа. А я о нем и сам-то не ведал, понимаете? Вы знаете, как это бывает. Вы же писатель.

– Очень хорошо знаю. (По крайней мере, он и Бак в мотель не отправились.)

– Человеку очень трудно понять свои настоящие намерения, ведь так? – И Уэйд жалостливо улыбается мне.

– В книгах с этим как-то попроще. Я знаю.

– Чертовски верно. Мы в Сельскохозяйственном тоже кой-чего читали. Не так чтобы много, я думаю. (Мы оба ухмыляемся в унисон.) Вы сами-то где учились, Фрэнк?

– В Мичигане.

– Ист-Лэнсинг, так?

– Анн-Арбор.

– Понятно. Вы там наверняка книг прочли больше, чем я в Колледж-Стейшене.

– Оглядевшись здесь, понимаешь, Уэйд, что правильный выбор сделали вы.

– Я тоже так думаю, Фрэнк. – Уэйд принимается растирать ногой заусенец присохшего к полу бетона, давит на него так и этак, пока не понимает, что тот не поддастся, и тогда покачивает головой. – Жизнь может меняться сотнями разных способов, точно вам говорю.

– Я знаю, Уэйд.

– В общем, пошел я работать в управление Джерсийской платной. Оставил Кэйда в Ирвинге, у родных Эстер, и целый год прожил холостяком. Так далеко от прежней моей жизни, как смог забраться. Был инженером в Техасе, а всего через неделю стал сборщиком платы в Нью-Джерси. Не без посторонней помощи, конечно. Понижение, можно сказать. И в деньгах я потерял изрядно. Но меня это не заботило, потому что я был конченым человеком, Фрэнк. Ты не думаешь, что тебе конец пришел, но так и есть, значит, надо начинать все сначала, на новом месте, пусть даже таком сумасшедшем, как это, неважно. Решать проблемы – это у меня в крови, Фрэнк. Как у всех инженеров. Если хотите знать мое мнение, американцы слишком нервно относятся к необходимости сделать шаг вниз. А в нем ничего страшного нет.

– И все равно вам пришлось нелегко. Я слушаю вас, и мои затруднения кажутся мне сравнительно мелкими.

– Я не могу сказать, легко это было или не легко. – Уэйд морщит лоб, словно жалея о том, что не может, хотя ему хотелось бы, поговорить и об этом, да он уже все забыл – жизнь милосердна. – Знаете, сынок, у нас на девятом съезде работает один парень. Имени называть не буду. Так вот, в пятьдесят девятом он жил недалеко от Йеллоустоуна. Жена, трое детей, дом, ипотека. Работа, жизнь. Одной ночью посидел он в баре и поехал домой. И только отъехал, как целый горный склон обрушился прямо на бар. Он рассказывал мне, как остановился посреди шоссе, под светом луны, посмотрел назад, где только что горела куча огней, а там ничего, ушло под оползень. И все погибли. И знаете, что он сделал? – Уэйд приподнимает брови и щурится – одновременно.

– Хорошо себе представляю. (Да и кто в современном мире не представил бы?)

– Ну да, и вы правы. Сел в машину и покатил на восток. По его словам, чувствовал он себя так, точно ему только что сказали: «Вот тебе, Ник, вся твоя жизнь, получи еще разок. Посмотрим, что у тебя получится на сей раз». В Айдахо, не то Вайоминге, где-то там, его официально признали погибшим. Выплатили семье страховку. Кто знает, где она теперь, семья-то? Где дети? А он работает со мной на Платной и счастлив, как только может быть счастлив человек. Я, разумеется, ничего этого вам не говорил. И повезло мне все-таки больше, чем ему. Но нам обоим просто выдали по новой жизни и велели что-нибудь с ними сделать.

Уэйд бросает на меня серьезный взгляд, ласково протирает ладонями ближайшую к нему хромовую ручку дверцы. Он хочет, чтобы я понял: пусть и с опозданием, но ему открылось в жизни что-то важное, стоящее того, чтобы это знать, ведь очень немногие люди открывают что-либо, просто живя и живя. Ему было бы приятно передать мне некую мудрость из разряда «за что купил, за то и продаю», а я между тем гадаю, что подумает жена его знакомого, если окажется когда-нибудь на 9-м съезде в подходящий момент. А это может случиться.

– Вы собираетесь снова жениться, Фрэнк?

– Не знаю.

– Хороший ответ, – говорит Уэйд. – Вот и я жениться не думал. После двадцати девяти лет семейной жизни холостая кажется совсем недурной. Как по-вашему?

– В ней есть свои плюсы, Уэйд. Вы с Линетт уже здесь познакомились?

– На рок-концерте, и не спрашивайте меня, как я туда попал, потому что я ничего вам ответить не смогу. Дело было в Атлантик-Сити, три года назад. Я человек не очень общительный, не компанейский, а таких людей иногда заносит в места самые неожиданные, так они пытаются доказать себе свою независимость.

– Я обычно ограничиваюсь тем, что сижу дома и читаю. Хотя иногда сажусь поутру в машину и целый день разъезжаю, и такое бывает. Это похоже на то, о чем вы говорите.

– На мой вкус, хорошего в этом мало.

– Бывает, но далеко не всегда.

– Так вот. Там я и познакомился со старушкой Линетт. Она приблизительно ваших лет, Фрэнк. И овдоветь успела, и развестись, а на тот концерт пришла с каким-то латиноамериканцем лет двадцати пяти. Ну а он возьми да и смойся куда-то с концами. Не буду утомлять вас кошмарными подробностями. Кончилось тем, что мы пошли пить кофе в «Говард Джонсон», это на скоростной магистрали, разговорились и изливали друг дружке душу до четырех утра. Выяснилось, что мы оба жаждем сделать что-то полезное, положительное и к особому совершенству не стремимся, – я хочу сказать, оба быстро поняли, что идеально мы друг дружке не подходим. – Уэйд снова скрещивает руки и вроде как суровеет.

– И сколько времени прошло, прежде чем вы поженились, Уэйд? Бьюсь об заклад, не много.

Я посылаю ему озорную улыбку, потому что и его лицо того и гляди расплывется от воспоминаний о той звездной ночи на окутанной дымкой экспресс-магистрали Атлантик-Сити в большой озорной улыбке, и мне хочется помочь ее рождению. Им, должно быть, представлялось тогда, что это судьба высадила их на пустынный ветреный галечный берег и что обоим дьявольски повезло. Совсем не плохая история, достойная сотни улыбок.

– Не так чтобы много, Фрэнк, – с гордостью сообщает Уэйд, и она самая – улыбка, необходимая ему, чтобы снова проникнуться духом тех чарующих давних мгновений, – озаряет его лицо. – С разводом у нее все было улажено, и мы решили, что тянуть нам никакого смысла нет. В конце концов, она же католичка. Ей и развод-то дался нелегко. И просто жить со мной, что меня вполне устроило бы, она не хотела. Поэтому уже через месяц я женился и получил вот этот дом! Мать честная!

Уэйд улыбается, покачивает головой, дивясь странной причудливости незапланированной жизни.

– Вы на золотую жилу напали, я бы так сказал.

– Ну, в чем-то мы с Линетт прямые противоположности. У нее имеются четкие взгляды на любой счет, а я человек куда менее определенный, во всяком случае, теперь. Она очень серьезно относится к католической вере – особенно после гибели сына. И я вроде как дал ей в этом полную свободу. Даже в католичество ради нее перешел, хотя мессы мы здесь не служим, Фрэнк. Я сказал бы, что мы схожи в одном важном пункте: люди мы не богатые, и я не уверен даже, что мы действительно любим друг друга или нуждаемся в этом, но нам хочется быть в нашем маленьком мире силой добра и показать себя за то время, что нам осталось, с хорошей стороны.