Средневековая андалусская проза
Шрифт:
Он никогда не смягчал своих слов, говоря всегда правду в глаза и не прибегая к иносказаниям, не наступал постепенно, а обрушивался на противника, словно падающая скала, и тем самым отвращал от себя сердца, ибо от слов его оставались неизгладимые шрамы. Он нападал на всех законоведов своего времени, и они возражали ему и единодушно признавали, что он заблуждается, преисполнившись к нему ненавистью. Опорочив его, они предупредили всех властителей, что Ибн Хазм еретик и смутьян, и запретили простым людям приближаться к нему и учиться у него. Цари Андалусии отвернулись от него, изгоняя из своих владений и отказываясь принимать его услуги. Дело дошло до того, что память о нем едва не стерлась на его родине, а окончил свои дни он в пустынной местности Ньеблы, да помилует его Аллах, в четыреста пятьдесят шестом году [143] .
143
…в четыреста пятьдесят шестом году… — то есть в 1063/1064 гг.
До конца дней своих Абу Мухаммад не отказался от своих убеждений и не выказывал раскаяния, как от него требовалось. Он щедро делился своими знаниями, находясь в изгнании и проживая в бедности, и к нему стекались люди из простонародья, желая получить от него свет его знаний. Это были малые мира сего, которые не опасались, что их будут порицать за близость к нему. Он же без устали беседовал с ними, обучал и наставлял их в науках, и все это время не переставал усердно трудиться над составлением новых сочинений, так что написанные им книги наконец составили целую ношу верблюда. Но большая часть этих трудов не перешла за порог его дома, ибо законоведы всячески настраивали против Ибн Хазма людей, жаждущих знаний, и даже приказали всенародно жечь некоторые его сочинения, а другие раздирать на части, предав их поношению. Но это заставляло Абу Мухаммада еще усерднее трудиться и еще упорнее спорить с противниками. И так он поступал до самой своей смерти…
Вот как описывает он в стихах сожжение своих сочинений по приказу эмира Ибн Аббада [144] :
Нет, мыслей моих вам не сжечь, вы можете сжечь лишь бумагу, А мысли таятся во мне, без них я в дороге ни шагу; Куда ни поскачет мой конь, со мной не расстанутся мысли; Я с ними хожу по земле, и с ними в могилу я лягу. Не нужно рассказывать мне о том, как бумагу сжигали; Храните науку мою, ведущую к вечному благу; Вернитесь к началу начал, которое скрыто Аллахом; В неведомом смысл находя, мудрец проявляет отвагу.144
…по приказу эмира Ибн Аббада… — Здесь автор говорит о правителе Севильи эмире аль-Мутадиде ибн Аббаде (ум. в 1072 г.), который приказал сжечь на площади сочинения Ибн Хазма.
И сказал он также:
Науку с верхов начинать пристало только невежде, Который, весь век суетясь в бесплодной, тщетной надежде, Не зная надежных корней, привержен мнимым вершинам, Себя мудрецом возомнил, а сам глупее, чем прежде.Абу Мухаммад сказал, словно предвидя свою кончину и оплакивая себя:
Предвижу в глубине души, как возвестят мою кончину. «Ибн Хазм почил», — произнесут собратья, выразив кручину; Заплачут верные друзья, враги злорадно засмеются; Кто будет искренне грустить, кто будет лишь носить личину. Я знаю, слезы потекут, и каждая горючим током На человеческом лицо оставит лишнюю морщину. Аллах, помилуй ты меня, когда придется лечь в могилу, Где предстоит найти приют вельможе и простолюдину. Тогда пущусь я в дальний путь, оставлю радости земные; Изведаю всем существом неотвратимую судьбину. Когда бы только запастись мне в жизни добрыми делами, И горе мне, когда без них я этот грешный мир покину».Говорит Ибн Бассам: «Шейх Абу Мухаммад ибн Хазм был великим знатоком и умелым мастером в сочинении посланий и стихов, и в этом искусстве не было ему равных, ибо обладал он обширными познаниями, Так что в его власти были все науки и искусства. Я не знал никого, кто быстрее его мог бы сложить стихи неожиданно, без всякой подготовки. Он написал множество стихов, и я собрал их, расположив в алфавитном порядке рифм [145] . Приведу здесь некоторые из них:
Так, значит, судьбой зовется все, что мы в жизни встречали? Уходят радости наши, и остаются печали. Приятней было бы вспомнить мгновенные наслажденья, Когда бы нашу отраду тревоги не омрачали. Нас ждут великие муки, грозит нам день Возвращенья [146] , Когда мы все пожалеем, что нас на земле зачали. Томят нас горькие думы, раскаянье угнетает, А песни былого счастья развеялись, отзвучали. О прошлом жалобно плачем, прельщаемся мы грядущим, И сами потом не помним, как с жизнью нас разлучали. И, разбередив былое, мы больше не понимаем, Что сердцу слова сулили и что они означали.145
…собрал их, расположив в алфавитном порядке рифм. — Сборники (диваны) стихов средневековых арабских поэтов составлялись обычно в алфавитном порядке конечной рифмы, ибо стихи были моноримом.
146
…день Возвращения… — т. е. день Страшного суда.
Он прочел мне как-то свои стихи:
Пускай, на радость завистнику, я сплющен судьбою-молотом, Достоинство сохраняется порой в алмазе расколотом; В горниле, где жар свирепствует, и на голове властителя — Всегда и повсюду золото останется чистым золотом.Однажды я прочел его стихи, где он говорит о своей вере и о том, в чем видит истину, как подобает захириту:
Друг назойливый меня упрекает и корит: «Почему твоя душа пламенеет и горит? Видишь ты прекрасный лик, скрытого не распознав, И решаешься сказать, будто страстью ты убит?» Говорю в ответ ему: «Друг любезный, ты не прав, Потому что для меня много значит внешний вид. Очевидным дорожа, в явном истину ищу; Верит собственным глазам убежденный захирит!»РАССКАЗ ОБ ИБН ШУХАЙДЕ
Говорит Ибн Бассам: «Я расскажу здесь о вазире и катибе Абу Амире Ахмаде ибн Абд аль-Малике ибн Шухайде и приведу примеры его стихов и прозы. Абу Амир был шейхом Кордовы, нашей великой столицы, и ее славным мудрецом, и началом и концом ее высоких устремлений, источником ее чудес и основой жизни ее, составляющей самую суть, и его можно было назвать славным сыном славы нашей державы и чудесной диковинкой, ниспосланной вращающимися небесами, усладой очей и чудом дней и ночей. Когда он вел веселые речи, казалось, воркует голубка, а когда случался серьезен, то слышалось рычание свирепого льва. Его стихи были нанизаны ровно и сверкали, словно ожерелье на прекрасной груди, а проза, казалось, благоухала мускусом и благовонной камфарой. Стоило ему произнести острое слово, и оно пронзало сердце, будто стальное острие копья, а если ему приходилось отвечать, то ответ его был быстрее взора, брошенного украдкой, и естественнее, чем дыхание.
О нем говорил Ибн Хайян: «Абу Амир достигал в словах заветной цели, не нуждаясь в долгих странствиях между красот речи. И если ты видел, как блестящ был плащ красноречия, сотканный Абу Амиром, то говорил: «Это Абд аль-Хамид нашего времени или воскресший аль-Джахиз».
Чудеснее и удивительнее всего было то, что Абу Амир владел своим дарованием одинаково свободно и в стихах, и в прозе, сочиняя и после раздумья, и без всякой на то подготовки, и вел речь разными путями красноречия, не прибегая к помощи книг и не нуждаясь в длительной подготовке. Как мне стало известно, когда он умер — да помилует его Аллах, — среди оставшихся книг не нашлось ни одной, которая помогла ему в его искусстве, так что был он обязан во всем лишь себе самому и своему необычному дарованию. Это лишь увеличивает восхищение теми чудесами красноречия, которые вышли из-под его пера. Он был сильнее всего в насмешках и острословии, и стихи его одобряются самыми строгими критиками. В них он стремился к естественности — и достигал своей цели.
Он создал множество посланий, веселых и шуточных, в которых читающий найдет колкие намеки и недвусмысленные иносказания. Среди посланий есть и короткие и длинные, однако все они столь остроумны, что навеки останутся в людских сердцах и будут еще долго жить после смерти Абу Амира. Поистине, этот человек был так находчив и красноречив, так остроумен и скор на ответ, и речи его были так изящны и легки, и описания так удачны, и нрав так приятен, что можно назвать его одним из чудес, созданных творцом. Но стал он жертвой лени и беспечности, из-за которой потерял и веру и мужество. Он был снисходителен к своим слабостям и страстям, потакая им, так что умалил свою честь и полагал себя счастливым, предаваясь наслаждениям, не гнушаясь ни пороков, ни недостойных дел.
Однако это обстоятельство не мешало ему дать искренний и правильный совет всякому, кто обращался к нему за помощью и советом, а сам он никогда не поступал так, как подобало, и не следовал ничьим советам, ни своим собственным, ни чужим, хоть и осуждал себя он за свои недостатки. Абу Амир был необычайно щедр и гостеприимен, беспечен и добросердечен, и поступками своими он как бы облагородил расточительность и воздал честь беспечности, и таким оставался до самой своей смерти, — да помилует его Аллах!»
Говорит Ибн Бассам: «Я собрал отрывки из прославленных стихов и бессмертных посланий Абу Амира, некоторые его остроумные изречения, ставшие пословицами. И всякий, кто прочтет их или послушает, развеселится, почтенный человек будто вновь обретет юность, а старец вспомнит молодость, и каждому это станет во благо.
Так сказал Абу Амир ибн Шухайд, описывая пчелу, которую назвал «широкобедрая и полногрудая красавица с тонким станом»:
Можно лишь вообразить, как в полете до заката Напряглись твои крыла, потому что ты крылата, Хоть не видно мне твоих крыл в стремительном сниженье На лугах, где для тебя изобилье аромата. В чреве маленьком своем клад сладчайший ты скрываешь, И копье твое разит сладкоежку-супостата. Улетаешь на луга от людей небескорыстных; Много меда у тебя, ядом также ты богата. Приютить не грех тебя, грех к тебе вломиться силой, Потому что улей твой — заповедная палата.