Чтение онлайн

– Это почему же? – спросил кто-то.

– Полегло все потому что. В неравном бою. Валко-поляк обязательно придумает об этом какую-нибудь проникновенную былину и вам ее исполнит. Присягать будете по одному, вон там, где пенек торчит.

– Почему там? Обычно…

– Потому что там удобнее резать на куски невозрадовавшихся.

Воинам детинца это заявление не показалось смешным, в то время как, судя по их лицам, кососотенцы восприняли его со всей серьезностью и профессиональным равнодушием. Слово «возрадоваться» произнес, отдавая приказ, Ликургус, и Ляшко счел должным его повторить. Он многому научился за последние полгода.

– А посадник? – спросил кто-то из воинов.

– Это какой же посадник?

– Константин.

– По этому поводу есть третий приказ. Всякому воину, кто изловит и доставит на тиунов суд бывшего посадника, а ныне предателя и труса, Константина, обещана награда в тысячу гривен серебра. А ежели изловит его смерд или ремесленник – тысяча гривен кун. А ежели холоп, то десять гривен серебра и вольность.

– А ежели женщина? – спросил кто-то.

– А ежели женщина его изловит, – сказал Ляшко, – то я тебя лично, добрый человек, при всем народе восемнадцать раз в арсель поцелую.

***

Через час, ближе к полудню, на торге толпился народ, но торговля не клеилась – все сплетничали и ссорились, распускали неблаговидные слухи и строили фантастические теории о том, что происходит в детинце и в городе. Небо расчистилось, августовское солнце засияло над Новгородом. За два часа до полудня ворота детинца открылись и повозка с сидящим в ней биричем Маланом-младшим покатилась к вечевому помосту. Малан с несколько растерянным выражением лица забрался на помост, оглядел толпу, и развернул свиток. Случилось то, что давно уже не случалось на вечевой площади – толпа замолчала. Вообще. Никто не шептал, не вскрикивал, не обменивался саркастическими репликами. Малан заговорил глуховатым голосом, но слышали его даже у ворот также замолчавшего вдруг торга.

– А надобно мне вам, новгородцы, объявить следующее. Великое счастие посетило нас, новгородцы, великое. Князь Ярослав, так нас всех любящий, так радеющий о благоденствии нашем, решил взять на себя бразды правления. Решил князь, что в связи со сложившейся беспокойной обстановкой не с руки ему теперь заниматься делами внешними, ибо страдают дела внутренние, до нас непосредственно касающиеся. Вник светлый князь в дела города, и увидел он, что творится несправедливость величайшая. Обирают новгородцев. Хотят опять назначить дань Киеву. От татей, разбойников, убийц шагу ступить на улицах нельзя стало. Стал князь наш искать – кто же виноват в горестях народных? И нашел князь главных злодеев. А первый-то злодей прозывается Константин – предатель и проходимец. – Малан выдержал паузу. По толпе прокатился говорок. Многие усомнились. – А назначена за излов да привод в детинец упомянутого Константина награда – воину тысяча гривен серебра … смерду или ремесленнику, а еще торговцу, тысяча гривен кун … а укупу пятьсот … а холопу десять гривен и вольная.

Сомнения в том, что Константин проходимец и предатель, начали рассеиваться.

– А второй-то злодей прозывается Горясер. А за излов и привод его в детинец сто гривен воину…

Ляшко в окружении дюжины ратников выехал из детинца и проскакал галопом к помосту. Спешившись и привязав коня к столбу, он стал слушать Малана.

– А еще вести такие … – сказал Малан.

– Э! Ты не все сказал! – возразил Ляшко.

– Я все сказал.

– Не все, – Ляшко забрался на помост. – Договаривай.

После короткого напряженного молчания, Малан вдруг приосанился и задрал подбородок.

– Я не могу сказать такое новгородцам. Не могу честных людей в соблазн вводить. Никогда ни один бирич на это не пойдет. Биричи дорожат словом и сердцем своим. – В глазах Малана засверкали огоньки – он почувствовал сладостный вкус верхнеэшелонного диссидентства. – Мы честные люди, и наш народ честный. Мы…

Тогда Ляшко, не дав ему договорить, просто столкнул его с помоста. Малан упал, больно ударившись, и поднялся, потирая локоть и морщась.

– А еще объявлена награда, – сказал народу Ляшко, – отдельная, тем, кто доставит в детинец не только Константина, но и того, кто его укрывает. Тысяча гривен воинам, тысяча гривен кун всем остальным, включая холопов. И бесплатный кубок свира всем желающим, в любом кроге, как только изловят Константина.

Есть вещи выше благосклонности, чести и воли любого народа. Ярослав, продиктовавший третий приказ с повозки, в которой его медленным ходом везли в Новгород, хорошо об этом знал. При наличии нужной суммы завтра на тиунов суд доставят кого угодно – хоть Святополка, хоть Базиля, хоть самого Хайнриха Второго. И только недостаток средств заставляет иногда благожелательных правителей прибегать к другим методам – к хитрости, или же к ильду и сверду.

– Вот какие дела пошли, – заискивающе сказала молочница Бове-огуречнику, презирающему ее с тех пор, как она ушла за нагловатым типом, а потом вернулась, пристыженная. – Самого Константина, подумать только!

Бова презрительно на нее посмотрел и ничего не сказал. Молочница загрустила было, но вдруг увидела Певунью, весело шагающую прямо к ней. Глаза молочницы округлились.

– Здрава будь, подружка! – задорно сказала ей Певунья. – Как торговля, хорошо все?

– Миленькая, – пробормотала молочница, – ты поправилась? Ну … А выглядишь – просто чудо. Смотри, похудела, окрепла. Бова, правда она похудела? А похорошела-то как! А, Бова? Ну! Выздоровела!

– А я разве болела? – с сомнением спросила Певунья.

Молочница, испугавшаяся было, что Певунья все помнит, всю свою бытность оракулом, включая визиты молочницы, которая кого только не приводила посмотреть на прикованную к постели прорицательницу, и что только им, приведенным, не показывала и не позволяла, вздохнула свободнее.

– Ты не помнишь? – спросила она с надеждой робкою.

– Вроде нет. Спалось плохо этой ночью, так я в бане попарилась, и все как рукой сняло! – весело сообщила Певунья.

– Бова, ты посмотри только, как она захорошела-то, а?

Бова, которого тоже, молчащего и презирающего, водили, задабривая, показывать и которому позволяли трогать и даже поощряли в этом, пожал плечами. Бояться ему было нечего – вот он, нож, под рукой.

– Нет, ты посмотри!

Бова плюнул, поднял с земли большой грязный квадратный кусок материи, служивший ему иногда сленгкаппой, еще раз плюнул, и отошел развеяться.

– Ну, Певунья, как я рада тебя видеть! – сказала молочница, дыша полной грудью.

– Да, – улыбнулась Певунья, которой давеча все рассказала прачка – и как молочница водила к ней гостей тоже. – Да. А только некоторые прорицательские способности у меня остались. И помню я, как ты, хорла корявая, меня по щекам хлестала. Щеки до сих пор саднит. И предрекаю я тебе, что сдохнешь ты, змея, сегодня до полудня.

И ушла.

Молочница где стояла, там и осела на землю. Прожила она после этого еще очень долго, но дом Певуньи обходила с тех пор стороной.

А Бова-огуречник шел тем временем вдоль реки. Вот же дурной народ кругом, думал он. А ведь повезет небось кому-нибудь. Одному мне невезение. Эка рыбы плещутся в реке, чтоб их разорвало.