Чтение онлайн

Юдифь вернулась к своим домашним делам, а Рахиль продолжала читать вполголоса:

— Это все, — сказала Рахиль. — Будучи скромным человеком, он не подписался.

— Мне бы не хотелось получить такое письмо, — заметил Юсуф.

— Мы должны дать его папе. Если отбросить все причудливые слова, это угроза. И он обязан знать.

— Так что, господин епископ, — произнес лекарь, — я решил, что вы должны немедленно ознакомиться с этим. — Исаак достал письмо, сложенное точно так же, как его нашел Юсуф, и протянул епископу. — Я прошу снисхождения к моему своевольному ученику. Он всерьез утверждает, что письмо выпало из вашей книги, и стоило ему его развернуть, как вы вошли в комнату. Испугавшись и чувствуя свою вину, он сунул письмо под рубашку и вспомнил о нем, только когда мы вернулись домой.

— Если бы мне удалось внушить подобный страх и чувство вины некоторым из моих подопечных, — вздохнул Беренгер и обратился к письму.

Он прочел его, швырнул на стол и снова взял в руки. — Какое безумие! Что за вредную чушь придумывают эти шарлатаны, чтобы плести свою паутину! Клятвы! Глупый ребенок. Как он мог давать какие-либо клятвы? Если не считать, конечно, его религиозных обетов, но к ним он еще не был готов. Исаак, эти дети считают себя мужчинами, потому что у них начинает пробиваться борода, но они по-прежнему остаются детьми.

— Меня прежде всего заинтересовала угроза, — заметил Исаак.

— Так и было задумано. Если бы он дал эту странную клятву, о которой идет речь, то этому чудовищу нечем было бы его запугивать, верно? Исаак, ты не поверишь, какие нелепые клятвы могут давать юноши, чьи головы забиты идеалами, клянутся соблюдать пост, пока не выполнят какое-либо непосильное задание, а потом мы находим их в постели полумертвыми от голода.

— И девушки тоже? — спросил Исаак.

— Верно. Но с ними имеет дело госпожа Элисенда из монастыря. И она не станет церемониться, если они не откажутся от дурацких затей. — Епископ снова взял письмо и внимательно его перечитал. — А арабский? Ты что-нибудь понимаешь?

— Кажется, это чей-то список покупок, которые нужно сделать на базаре, переписанный неловкой рукой, — ответил Исаак. — По крайней мере так говорит Юсуф. Но ведь Ваше Преосвященство может читать на языке мавров?

— Немного, но не с таким мастерством как это делал ты, когда видел. — Епископ уставился на письмо. — Клянусь всеми святыми, — радостно воскликнул он, — я могу это прочесть. И мальчик прав. Рыба.

— Миндаль и фиги. Юсуф предположил, что это может быть тайный язык, но, мне кажется, он просто развлекался за наш счет.

— В этом письме есть одна утешительная вещь. И я полагаю, ты ее тоже заметил.

— Можно предположить, что кроме трех юношей под руководством автора письма других искателей истины не было.

— И конечно, он отбирал у них последние гроши, полученные от семьи, — добавил Беренгер. — Я спрошу Франциска, что ему удалось узнать от семинаристов.

— Я привел Бертрана, Ваше Преосвященство, — сказал Франциск Монтерран, исполнявший обязанности приходского священника, пока Беренгер объезжал свои обширные угодья, и его самый надежный помощник. — Он нам кое-что расскажет о происходящем в семинарии. У меня нет желания пробуждать сомнения и размышления среди студентов, расспрашивая всех сразу.

— Мудрое решение, как всегда, Франциск. А теперь, кузен Бертран, что тебе удалось узнать за две недели внимательных наблюдений?

— Многое, мой господин, но не представляющее большой важности. Как вы и подозревали, основной причиной недовольства является замена любимого многими отца Микеля на отца Гарсию, которому надлежало бы быть ангелом, явившимся с небес, чтобы достигнуть уровня своего предшественника. Новые студенты, не знавшие отца Микеля, восхищаются отцом Гарсией. Остальные жалобы касаются ужасной еды, непродуманных часов для отдыха и чрезмерного количества времени, которое по вашему требованию студенты должны проводить за занятиями. Я бы не стал обращать на это внимания, — заметил Бертран с умудренностью двадцатилетнего человека, которому приходится выслушивать жалобы пятнадцатилетних. — Что бы ни делалось, они все равно будут жаловаться.

— Прежде ты упоминал о какой-то внутренней группе, кружке заговорщиков, так сказать.

— Верно, и он существует. Шесть юношей, хотя один стал сомневаться в правоте их дела. Однако религия их не интересует…

— Этого можешь мне не говорить, — перебил епископ.

— Мы имеем дело с политическим кружком юношей, чьи семьи перешли на сторону самозванца во время восстания, но не открыто, чтобы пострадать в результату такого шага, и за которыми стоит наблюдать, чтобы пресечь возможность неповиновения. — Сейчас в Бертране заговорил молодой солдат, а не будущий священник.

— Наступила эпоха мятежа, — сказал епископ. — Пятнадцать лет. Но этот кружок следует разогнать, а за юношами следить, чтобы они не упорствовали в своих заблуждениях. Однако мы не подобрались ближе к Лоренсу Мане.

— Лоренс Мане? Мне не сказали, что за ним необходимо понаблюдать, — холодно ответил Бертран, — иначе я бы провел с ним много времени. — Он был явно раздосадован тем, что его доклад не достиг цели.

— Ты не мог этого знать, Бертран. Только сегодня утром мы поняли, какую важную роль играет этот юноша в сложившейся ситуации.

Бертран задумался и затем заговорил снова, на этот раз медленнее.

— Полагаю, у Лоренса было мало друзей, нет, мало знакомых среди студентов, а друзей вообще не было. Он не был похож на других юношей, семинаристов и обычных, которые отпускают грубые шутки насчет женщин и находят удовольствие в том, чтобы напиваться до бесчувствия.

— Ты меня удивляешь, — язвительно заметил Беренгер.

Бертран отвесил легкий поклон, признавая, что поступает дерзко, пытаясь поучать епископа относительно поведения юношей.

— Как вам хорошо известно, мой господин, — пробормотал он, извиняясь, и вернулся к своему предмету. — Кстати, кажется, я встречал единственных друзей Лоренса. На днях я пил с ними вино. Два серьезных юноши, не студенты-семинарии, сидели с ним у Родриге, говорили о литературе, философии и сущности красоты.

— И их звали Аарон и Марк?

— Верно, мой господин. Я пробыл там недолго, но вы можете поинтересоваться у них, о чем еще шла речь.

— Вряд ли, кузен. Они оба мертвы.