Чтение онлайн

Когда дым рассеялся, я посмотрел на доску. Нижний край — в щепках, картечь прошила дерево насквозь. В круг, правда, попала едва половина, остальное ушло ниже и левее. Но будь на месте доски мертвяк… Ну, да, пожалуй, башку бы ему располовинило. А нам только того и надо. А если на десяток шагов подпустить…

— Ха! — обрадовался Кузьма за моей спиной. — Работает!

Я с Кузьмой был согласен. Грубо, неточно, с задержкой — но работало. Мертвяку, прущему в упор, будет достаточно. Особенно если картечью.

Я зарядил вторую поджигу. Выстрелил — отдача та же, рассеивание чуть лучше. Попробовал с пятнадцати шагов — попал, но вскользь, картечь прошла по краю доски. С двадцати — доске не досталось почти ничего, два-три шарика из дюжины. Понятно. Дальше пятнадцати шагов поджига — оружие скорее моральное, чем боевое. Для поднятия боевого духа. Но ближе, в упор, в дверной проём, в пролом — самое то. Мертвяку хватит за глаза.

— Работает, — повторил я. — Кузьма, ты молодец. — Я повернулся к Прошке, который всё это время сидел на валу и таращился на разнесённую доску. — Прошка! Беги к Ерофеичу. Скажи — барин велит мужикам собраться на пустыре за кузницей. Всем, кто не в дозоре и не в лесу. Будем учиться стрелять.

Прошка сорвался с места и умчался, сверкая босыми пятками.

Через полчаса на пустыре за кузницей собралась, кажется, вся деревня.

Мужики стояли полукругом, бабы жались позади, ребятишки, понятно, полезли кто куда — на крышу, на забор… Облепили всё, как воробьи на жёрдочках. В отдалении, с видом потомственного военного эксперта, жевала тряпку коза, внимательно и слегка флегматично наблюдая за происходящим.

На колоде, покрытой для солидности рогожкой, лежали шесть поджиг.

Рядом — рог с порохом, мешочек с картечью, шомпол, пыжи. Доска-мишень стояла у вала, испещрённая дырками от моих пробных выстрелов. Я встал рядом с рогожкой и оглядел своё воинство.

— Значит, так, — сказал я. — Штука, которая перед вами, называется поджига. Ружьё для тех, кому настоящее доверить страшно. — Кто-то хмыкнул, кто-то насупился. — Заряжается просто, стреляет громко, попадает — как повезёт. Но на десять шагов картечью кладёт так, что мертвяку мало не покажется. Можно вот посмотреть, — я указал на свою импровизированную мишень.

Мужики покосились на доску. Доска выглядела убедительно.

— Сейчас каждый из вас попробует выстрелить, — продолжил я. — Не бойтесь, не кусается. Заряжать буду сам. Ваше дело — взять в руки, навести на доску и пальнуть. Кто лучше всех попадёт — получит поджигу в личное пользование. Считайте, что это состязание. Ну, вроде ярмарочного.

— А приз? — подал голос Петруха.

— Приз — что мертвяк тебя не сожрёт, — сказал я. — Годится?

Кто-то в толпе заржал, тут же осёкшись, мужики загалдели. Ребятишки на валу завозились — кто-то уже пытался пролезть поближе к рогожке, пришлось шугануть.

— Степан, — сказал я. — Давай первый.

Степан подошёл, взял поджигу. Покрутил в руках, осмотрел — цепко, по-плотницки, как осматривают инструмент. Приложил к плечу, повёл стволом. Руки у него не дрожали — привык к тяжёлому, топором каждый день машет, мышцы не подведут.

— Вон туда целься, — я показал на доску. — Десять шагов. Когда будешь готов — щёлкай по кремню.

Степан прицелился, помедлил… Щёлкнул.

Грохот, дым, отдача — Степана качнуло, но на ногах он устоял. Когда дым рассеялся, на доске обнаружилось новое гнездо дырок — аккурат по центру, чуть левее круга. Для первого раза — отлично.

— Неплохо, — сказал я. — Следующий. Тимоха!

Тимоха подошёл к колоде, как к эшафоту. Взял поджигу — руки ходили ходуном, ствол плясал, как маятник. Парень побледнел — хотя, казалось бы, куда уж ещё, приложил к плечу, зажмурил оба глаза и выстрелил.

Бабахнуло. Тимоха от отдачи сел на задницу. Картечь ушла в небо, распугав ворон. Доска не пострадала.

— Понятно, — буркнул я. — Следующий!

— Тимоха, — сказал я терпеливо. — Глаза. Открой глаза. Хотя бы один.

Третьим вышел дед Игнат. Поджига в его жилистых руках смотрелась, как ложка в лапе медведя, но дед приложил его к плечу с такой уверенностью, будто всю жизнь только и делал, что палил из самодельного оружия. Щёлкнул кремнем, грохнул — и картечь легла кучно, в правый верхний угол доски. Не в круг, но рядом.

— А ничо так, — оценил дед, покрутив поджигой. — Лягается, зараза, но терпимо. Можно жить.

Я уважительно кивнул, сделав себе зарубочку. Дед Игнат у нас, стал быть, тоже вооружён будет. Хорошо.

Четвёртым подошёл мужик с перебитым носом — Егор, как мне подсказал Ерофеич. Взял поджигу спокойно, без суеты, повертел. Я заметил, как он ощупал замок, осмотрел кремень, оттянул скобу и отпустил — проверяя пружину. Не просто взял — изучил. Приложил к плечу — ровно, без тряски. Выстрелил.

Доска треснула пополам. Картечь легла точно в круг.

Я посмотрел на Егора. Тот пожал плечами.

— В армии был, вашбродь. Тринадцать лет отслужил. Отставной солдат.

— Какого же хрена ты молчал? — вырвалось у меня.

Егор снова пожал плечами. Поставил поджигу и отошёл. Разговорчивостью он, видимо, не отличался.

Я заменил доску — благо от разобранных изб их осталась целая гора, и стрельбы продолжились.

Когда к рубежу с видом человека, которому судьба дала второй шанс, подошёл Петруха, я, сказать по правде, хотел его сначала погнать прочь, но потом посмотрел в глаза парня и сжалился. После истории с вороной и ржавым мушкетом ему, видимо, хотелось реабилитироваться, и хотелось отчаянно. Ладно. Пусть пробует. Главное, чтоб не пристрелил никого. Вдруг в парне великий стрелок пропадает?

Петруха взял поджигу обеими руками, широко расставил ноги, набычился и уставился на доску с такой яростной сосредоточенностью, будто та лично ему задолжала.

— Не зажмуривайся, — предупредил я.

— Не буду! — пообещал Петруха.

Зажмурился и выстрелил.

Картечь ушла вправо и разнесла угол забора на соседнем огороде. Из-за забора раздался визг, потом отборная ругань, потом в проломе показалась красная физиономия бабы, которая, судя по выражениям, приходилась духовной сестрой деду Игнату.

— Извиняй, Матвеевна! — крикнул Ерофеич. — Учения у нас!

— Я вам, ироды, такие учения устрою! — пообещала Матвеевна, но скрылась.

Петруха стоял, виновато понурившись. Мужики давились от хохота. Дед Игнат утирал слёзы и приговаривал, что за сорок лет в деревне такого цирка не видал, и один Петруха стоит целого ярмарочного балагана.

Второй раз стрелять ему я не дал.

Потом стреляли остальные. Вихрастый парень — Алёшка, кажется — палил с азартом и попадал через раз, что для деревенского мальчишки, впервые взявшего в руки что-то стреляющее, было очень недурно. Кривой Федот, тот самый, которому Григорий когда-то подпортил хребтину, стрелял сидя, потому что стоять долго не мог, — но попадал на удивление точно, каждый раз в доску, один раз даже в круг. Ещё двое мужиков, чьих имён я так и не запомнил, отстрелялись средне — в доску попадали, но без блеска.