Чтение онлайн

Не тот случай, чтобы полагаться на результаты.

В общем, надо пробовать. Потому что не попробуешь — не узнаешь. И сегодня, думаю, подходящий случай мне подвернётся.

Мельница вблизи выглядела так, что сразу захотелось развернуться и уйти.

Приземистая бревенчатая крыша просела так, что, казалось, ещё чуть — и сложится внутрь. Дверь — массивная, дубовая, когда-то, видно, запиравшаяся на засов — висела на одной петле, приоткрытая. Из щели тянуло духом, от которого Кузьма за моей спиной тихо, но выразительно сглотнул.

Гниль. Прокисшее зерно. И под всем этим — сладковатая, липкая вонь мертвечины, которую ни с чем не спутаешь, если хоть раз нюхал.

— Степан, дед Игнат. Встаёте по бокам от двери. Если что полезет — в голову. Не в пузо, не в грудь — в голову. Помним?

— Помним, барин, — проворчал дед Игнат, перехватывая поджигу.

— Мы — внутрь. Я первый, Григорий за мной. Егор, Кузьма — на расстоянии. Не толпимся, не шумим. Увидел мертвяка — стреляешь. В голову! Выстрелил — назад, перезаряжай. Напарник прикрывает.

Кивнули. Я снял с плеча штуцер, взвёл курок, упёр приклад в плечо. Щёлкнул замок Григорьева ружья. За спиной Егор тихо, по-деловому проверил кремень на фузее — осмотрел замок, взвёл курок на полувзвод, убедился, что всё в порядке… Этот мужик всё делал так, будто на плацу, и я лишний раз порадовался, что отдал ему нормальное ружьё вместо поджиги.

Я толкнул дверь и шагнул внутрь.

Запах ударил в лицо так, что глаза заслезились. Здесь воняло не просто мертвечиной — здесь воняло гнездом. Мертвяки не просто забрели и сели в угол — они тут обосновались. Обжились — если это слово можно применить к нежити.

Глаза начали привыкать к полумраку, и я разглядел кости на полу — мелкие, звериные, обглоданные добела. Крысиные шкурки, бурые пятна на досках. Вдоль стен лежали мешки. Когда-то в них было зерно, теперь — лишь заплесневелая каша, из которой торчали бледные поганки с кулак размером. Механизм мельницы — колёса, шестерни, приводной вал — застыл в неподвижности, обросший грязью и паутиной. Туша есть, а жизни нет — и во всём этом было что-то от дохлого зверя, которого выпотрошили и забыли.

И — тихо. Слишком тихо. Только где-то в глубине капала вода, гулко и мерно, и в дальнем углу чуть слышно шуршало что-то. Явно не мыши. Мыши бегают, суетятся, у них шуршание быстрое, стремительное. Неизвестное нечто шуршало медленно, тяжело, как будто что-то большое переворачивалось в темноте, устраиваясь во сне поудобнее.

Жуть какая…

Мы продвинулись шагов на пять вглубь, и тут Григорий тронул меня за плечо и молча показал глазами влево.

Первый мертвяк сидел на корточках, втиснувшись между стеной и мешками, и если бы не Григорий — я бы его не заметил, потому что в полумраке мельницы тощее серое тело сливалось с фоном.

Армяк, вернее, то, что когда-то было армяком, висел на костлявых плечах бурыми лоскутами. На голове — картуз, съехавший набок и чудом державшийся на лысеющем черепе. Вместо глаз — бельма, рот приоткрыт, нитка тёмной слюны тянулась к полу. Не шевелился. Спал, что ли? Интересно, мертвяки вообще спят?

Григорий поднял штуцер, аккуратно, неторопливо прицелился и выстрелил.

Грохнул выстрел, и голова мертвяка лопнула, а тело обмякло и сползло по мешку. Грохот ударил по ушам, заметался под потолком эхом, и в этом грохоте утонул другой звук — тот, от которого по спине прошёл холодок. Шарканье. Со всех сторон разом, будто выстрел разбудил мельницу, и она зашевелилась, ожила, задышала своим поганым тухлым дыханием.

Второй непокоец вылез справа, из-за столба — быстро, рывком, я даже не успел понять, откуда он взялся, просто вдруг справа оказалось что-то серое и воняющее, здоровенное, в остатках солдатской шинели, и с оскаленной пастью. И это что-то прыгнуло на Егора.

Тот вскинул фузею и пальнул. В упор, в голову — и попал. Вот только тело уже упокоившегося мертвяка по инерции влетело в него, сбило с ног, и Егор оказался на полу с безголовым мертвяком поверх себя. А мертвяк, что характерно, ещё дёргался, скрёб руками, хотя башки у него уже не было — попробуй объяснить это с точки зрения медицинской науки.

Егор заорал — не от страха, а от отвращения, и принялся отпихивать конвульсирующую тушу.

К нему подскочил Кузьма. Кузнец ухватил дохлятину за ногу, рванул в сторону, и Егор выкатился из-под мертвяка. Вскочил на ноги, заозирался — бледный до зелени, залитый бурой дрянью с ног до головы, с выражением лица, которое я бы описал как крайнюю степень омерзения. Однако дисциплина пересилила. Отступив, Егор, как было договорено, пропустил вперёд Кузьму, а сам принялся перезаряжать фузею.

Третья тварь полезла слева, из-за жерновов — баба, или то, что от бабы осталось: сарафан, сбившийся в грязный жгут, и спутанные космы до пояса. Я развернулся, одновременно выхватывая Лепаж, щёлкнул курком, и всадил ей пулю в голову с пяти шагов.

Готово.

И тут сверху посыпалась труха.

Я задрал голову — и обмер. На балке под самой крышей, в паутине и темноте, скрючившись, как обезьяна на ветке, сидел четвёртый дохляк — мелкий, жилистый, в чём-то, что когда-то было рабочим фартуком… Бельмастые глаза смотрели вниз, прямо на Кузьму, который стоял под ним и ничего не подозревал. Тварь оттолкнулась от балки, раскинула руки…

— Кузьма! — заорал я.

Поздно.

Мертвяк обрушился парню на плечи, как мешок с костями, подмял, впечатал в пол. Кузьма рухнул лицом вниз, поджига вылетела из рук и укатилась куда-то в темноту, очки слетели. Тварь навалилась сверху, обхватила, вцепилась в спину — и потянулась мордой к шее, как дворовый пёс к объедкам… Вот только вместо пса был мертвяк, а вместо объедков — живая плоть моего кузнеца, которого мне никак нельзя было потерять.

Даже не пытаясь стрелять в слипшиеся в мерзких объятиях тела, я подскочил к кузнецу, выхватил саблю и рубанул мертвяка по шее. С первого раза не убил, но хватка непокойца ослабла, и Кузьма смог, извернувшись, выкатиться из-под твари.

Я рубанул второй раз: наотмашь, с оттяжкой, вложившись так, что от отдачи заныло запястье. Хрустнуло, чавкнуло, голова отделилась от туловища и покатилась по полу, глухо стуча о доски.

Ох и мерзость, чёрт раздери!

Кузьма сидел у стены и пытался ощупать шею. Руки у парня дрожали. На шее — красные полосы от пальцев, но крови нет. Не достал. На волосок, на мышиный хвост — но не достал.

— Цел? — бросил я.

— Ц-цел, — Кузьма сглотнул. Голос дрожал, но он уже шарил по полу, нашаривая поджигу. Нашёл. Подобрал, нацепил очки, которые каким-то чудом не разбились, поднялся, держась за стену, и кивнул мне: мол, готов.

Молодец парень.

Мельница стихла. На полу лежали четыре мертвяцких тела, мы стояли над ними, перезаряжаясь, и слушали темноту. В мельнице по-прежнему шуршало — дальше, глубже, за жерновами, в помещениях, куда свет из щелей не доставал. Лезть туда, в тесноту, где тварь может сидеть за каждым углом и на каждой балке, — перспектива, от которой Тимоха бы, пожалуй, удавился на месте, лишь бы не идти. Я, впрочем, испытывал точно такие же чувства.

Ну что ж. Самое время испытать свою теорию.