Сталин и писатели Книга четвертая
Шрифт:
Говоря попросту, это означало, что экономику у нас насилуют. А уж вслед за ней — и нас, пользующихся плодами этой самой изнасилованной экономики.
Строго говоря, если пресловутый, якобы открытый Марксом закон стоимости — это действительно ЗАКОН, то действовать в «преобразованном виде» он не может. (С равным успехом можно было бы объявить, что и ЗАКОН НЬЮТОНА при социализме тоже действует «в преобразованном виде».)
Честнее было бы сказать, что пресловутый ЗАКОН СТОИМОСТИ при социализме вообще не действует. Что он —ОТМЕНЕН, как оно, в сущности, и было. И вот поэтому-то авторы басни употребили в этом случае словцо не из ряда нормативной лексики, сказав, скажем, что экономику у нас насилуют, а выразились грубо, по-матерному. Это грубое матерное слово с гораздо большей точностью выражало суть описываемого явления, чем любой интеллигентный эвфемизм. Так что обращение к ненормативной лексике в этом случае было продиктовано отнюдь не хулиганством, а стремлением как можно точнее выразить самую суть дела. То есть стремлением к предельной художественной ПРАВДЕ.
Точно так же обстоит дело и в уже известной нам басне «Очковтирательство»:
Кричат: «Ура!» Кричат: «Пора!» А не выходит ни хера.Напиши авторы вместо последней строки, скажем: «А не выходит ничего», - не только художественный эффект, но и уровень ПРАВДЫ был бы тут уже совсем другой.
Такова самая суть эстетики, лучше даже сказать ПОЭТИКИ этих басен.
Принцип всюду один. Тот самый — байроновский. Нет рифмы, говорите вы? Мораль не вытекает из басенного сюжета и самого содержания басни? Что ж: ЗАТО ПРАВДА.
СМЕТАНА Мы любим подмечать у недругов изъяны, И направлять на них насмешек острие. Однажды молоко спросило у сметаны: — Скажите, вы еда или питье? Сметана молвила: — Оставьте ваши шутки! Действительно, я где-то в промежутке. Но ведь важна не эта сторона, Всего важнее то, что я вкусна И все, как правило, бывают мною сыты. Вот так же точно и гермафродиты: Тот, кто на свет их произвел, Конечно, допустил ужасную небрежность. Но ведь в конце концов Существенен не пол, А классовая принадлежность.Спор молока со сметаной с темой гермафродитов еще как-то более или менее сообразуется. Ведь они тоже - неведомо что. То ли еда, то ли питье...
Но при чем тут классовая принадлежность?
А при том, что так оно и было тогда на самом деле. Классовая принадлежность была важнее, чем образованность, ум, талант, честь, благородство и все прочие человеческие качества. Такова была официальная установка.
Вспомним знаменитый диалог Сталина с Гербертом Уэллсом
Уэллс сказал, что не согласен с «упрощенной классификацией человечества на богатых и бедных»:
Разве на Западе мало людей, для которых нажива не цель, которые обладают известными средствами, хотят их инвестировать, получают от этого прибыль, но совсем не в этом видят цель своей деятельности?.. Разве мало талантливых и преданных инженеров, организаторов хозяйства, деятельность которых движется стимулами совсем иными, чем нажива?
Сталин отвечает:
Вы возражаете против упрощенной классификации людей на богатых и бедных. Конечно, есть средние слои, есть и та техническая интеллигенция, о которой вы говорите и в среде которой есть очень хорошие, очень честные люди. Есть в этой среде и нечестные, злые люди. Всякие есть. Но прежде всего человеческое общество делится на богатых и бедных, на имущих и эксплуатируемых, и отвлечься от этого основного деления и от противоречия между бедными и богатыми — значит отвлечься от основного факта.
Конечно, авторы басни издевались и над этой теоретической сталинской установкой, но в особенности над тем, как развернулась она на практике тогдашнего советского государства. «Классовая принадлежность» была категорией не просто важной, а во многих (почти во всех) случаях решающей. Достаточно сказать, что существовали официально утвержденные льготы для приема в вузы детей рабочих и крестьян. Константин Симонов, например, чтобы получить доступ к высшему образованию, должен был сперва поработать на заводе, а потом пройти через рабфак, чтобы замолить таким образом свое «непролетарское происхождение». Больше того! Существовали такие же установки и для профессоров: вполне официально им предлагалось студентам пролетарского происхождения завышать оценки, а непролетарского — занижать...
Конечно, неоднократное обращение авторов крамольных басен к ненормативной лексике уже само по себе давало основания обвинить их в хулиганстве и сшить им какое-нибудь дело. Тем более что скандал на приеме в честь японского посла, когда Качалов прочел злополучные басни, проявился, как рассказывали, в гневной реплике Ворошилова:
— Кто автор этих хулиганских стихов?
Но ГПУ, коль оно уже занялось этим вопросом (а не заняться им теперь оно уже не могло), гораздо больше заинтересовало, куда, как выражался в таких случаях М.М. Зощенко, «направлено жало этой художественной сатиры».
У классиков (Лафонтена, Крылова, того же Эзопа) эти их сатирические жала были направлены в разные стороны. Классики своими баснями бичевали самые разнообразные пороки, изъяны и слабости человеческой натуры. А тут дело явно выглядело иначе. При всей жанровой и содержательной пестроте этих басен Эрдмана и Масса мишень для их сатирических стрел всегда была одна.
Взять хоть вот эту, самую коротенькую (говорили, что в тот злополучный вечер она тоже была прочитана Качаловым):
ВОРОНА И СЫР Вороне где-то Бог послал кусочек сыру. Читатель скажет: Бога нет! Читатель, милый, ты придира! Да, Бога нет. Но нет и сыра.Или — вот эту, тоже короткую:
ДИАЛЕКТИЧЕСКИЙ ОСЕЛ Мы пишем не для похвалы, А для внушения морали. В лесу однажды все ослы Вдруг диалектиками стали. Но так как страшный произвол Царит сейчас во всей вселенной, Диалектический осел Глуп так же, как обыкновенный.Мириться с тем, что к власти пришли «диалектические ослы», от которых теперь все зависит, было, конечно, нелегко. Но даже и с этим можно было смириться, пока оставалась возможность выкричаться. Хоть в баснях:
НЕПРЕЛОЖНЫЙ ЗАКОН Мы обновляем быт И все его детали. «Рояль был весь раскрыт, И струны в нем дрожали...» — Чего дрожите вы? — спросили у страдальцев Игравшие сонату десять пальцев. — Нам нестерпим такой режим, Вы бьете нас — и мы дрожим!.. Но им ответствовали руки, Ударивши по клавишам опять: Когда вас бьют, вы издаете звуки, А если вас не бить, вы будете молчать. Смысл этой краткой басни ясен: Когда б не били нас, Мы б не писали басен.Обратившись к презренной прозе, можно выразиться еще яснее. Да, «нам нестерпим такой режим», но мы готовы мириться с ним, пока у нас еще остается возможность сказать об этом вслух.
Но то-то и дело, что при этом режиме сложилась принципиально иная ситуация. Режим властно сказал: «Не надо басен!» И об этом — еще одна их басня, помимо той, которую мы уже знаем:
СЛУЧАЙ В ГАРЕМЕ Однажды наклонилась близко К младому евнуху младая одалиска. А деспотичный шах меж тем Уже успел войти в гарем. — Ага! В гареме? Ночью?.. Вместе? — Воскликнул шах. — Я жажду мести! Какой позор! Какой скандал! Тут визирь шаху так сказал: — Зачем же звать его к ответу? Почто ему готовишь месть? О, шах! У евнуха ведь нету! — Но у нее, мерзавки, есть! — Пойми, лишен он этой штуки! —А руки? Срубить! Палач взмахнул мечом, И руки стали ни при чем. Но оказался в дураках, Представьте, все же старый шах. Над шахом евнух долго издевался: Язык-то у него остался! Сколь наша участь более горька: У нас есть то и сё, Но нету языка.