Чтение онлайн

В 1926-м у РСФСР оттяпали еще кусок Гомельской губернии. В БССР на границе с РСФСР оказалось четыре района с населением 131 тыс. человек, где преобладали не просто люди с русским языком в качестве единственного или основного, но те, кто в ходе переписи называл себя русским. И это было стандартной большевистской практикой. «В состав почти всех автономных республик и областей входили пограничные районы с русским большинством, – пишет Т. Мартин. – Например, если бы при формировании национальных территорий всегда придерживались этнического принципа, то Ойротской АО пришлось бы потерять четыре из десяти своих районов, Бурят-Монгольской АССР – четыре из одиннадцати, Башкирской АССР – четыре из восьми, Татарской АССР – четыре из двенадцати, Дагестанской АССР – два из шестнадцати, Чувашской АССР – один из пяти, АССР немцев Поволжья – три из четырнадцати, Марийской АО – четыре из девяти, Вотской АО – два из трех» [54] . В ряде республик на момент их образования русские составляли большинство: в Бурят-Монгольской – 52,4 %, в Мордовской – 60,5 %, в Карельской – 63,2 %.

В Казахстан включили территории, где, по данным переписи 1926 года, в общей сложности проживало свыше миллиона (1275 тыс.) русских и почти миллион (860 тыс.) украинцев. Оренбургскую губернию, выведенную из состава Казахстана в 1928 году, я в эту статистику не включил. Не считая ее, в двух из шести губерний Казахстана (по административному делению 1923 года, когда республика называлась Киргизской Автономной ССР) казахи составляли не большинство населения, а только треть, и в одной губернии – едва-едва большинство, 54,6 %. Причем украинцев в Казахстане можно смело приплюсовать к русским. (А. Миллер отмечает: «На новых землях, часто в условиях инородческого окружения, казачья или малорусская [украинская] специфика переселенцев оказывалась менее значимой, а черты общности с великорусами [русскими] акцентировались… утверждалась общерусская идентичность» [55] .)

В результате демографических процессов, депортаций и освоения целины, начатого после смерти Сталина, Казахстан к 1959 году стал союзной республикой с наименьшим процентом титульной нации. Согласно переписи 1959 года, казахами были 30 % жителей республики, а русскими – свыше 40 %. На момент распада Союза (перепись 1989 года) доля казахов составляла 39 %, доля русских – 38 %, доля украинцев – 5 %. Такое вот двунациональное государство с преобладанием славян. Притом в трех из 18 областей Казахстана русских было свыше половины, в трех – русские составляли большинство вместе с украинцами, а в одной – большинство вместе с украинцами и русскими немцами. Эти области расположены на севере Казахстана, на границе с Россией. Однако вопрос о включении их в состав России даже не поднимался – распад СССР произошел в соответствии с большевистскими границами. Спасибо большевикам и в особенности их вождям за эти пунктирные линии, по которым впоследствии разрезали русскую нацию в 1991-м.

Прозвучит парадоксально, но в этом смысле распад Советского Союза и его образование очень похожи друг на друга. Большевикам было наплевать на миллионы русских, оказавшихся за рубежом СССР, как через 70 лет Ельцину будет наплевать на миллионы русских, оказавшихся за пределами РФ. М. Назаров пишет: «До 1939 года в результате договоров, заключенных в годы гражданской войны, около 8 млн постоянного русского населения оказалось в составе других государств. Согласно переписям 1920-х годов, русскими записались в Польше 5 млн 250 тыс. (малороссийские и белорусские земли), в Румынии (Бессарабия) – 742 тыс., в Латвии (Латгалия и др.) – 231 тыс., в Эстонии – 91 тыс., в Литве – 55 тыс. человек» [56] .

«Мы отдали Эстонии чисто русский кусочек, мы отдали Финляндии – Печенгу, где население этого упорно не хотело, мы не спрашивали Латгалию при передаче ее Латвии, мы отдали чисто белорусские местности Польше, – отмечал нарком иностранных дел РСФСР и СССР Г. Чичерин. – Это все связано с тем, что при нынешнем общем положении, при борьбе Советской Республики с капиталистическим окружением верховным принципом является самосохранение Советской республики как цитадели революции… Мы руководствуемся не национализмом, но интересами мировой революции» [57] . У Ленина читаем о том же: «Мы сделали ряд территориальных уступок… которые не вполне соответствовали строгому соблюдению принципа самоопределения наций… Мы делом доказали, что вопрос о границах для нас второстепенный» [58] .

Эта «второстепенность» проявилась еще в обличье Брестского мира. Решение о нем было принято в большевистском ЦК семью голосами против четырех при четырех воздержавшихся. Сталин, конечно, значился в числе первых семи – до последних лет жизни Ленина он всегда брал его сторону. В чем они с Лениным разошлись, так это в вопросе о формировании единого государства. Ленин предлагал собственно Советский Союз в его известном виде, а Сталин – Российскую Федеративную Республику (РФР), в которую другие республики должны войти на правах автономий.

При сильном желании можно углядеть здесь стремление Сталина воссоздать Россию, но тогда непонятно, зачем он только что расколол ее словом и делом. Да и его последующая идеология (до 30-х годов) никак не опиралась на историческую Россию – напротив, отрицала ее.

Расхождение кажется принципиальным, но являлось ли оно таковым в практическом смысле? Оба проекта предусматривали трехуровневую систему ведомств (федеральные ведомства, филиалы федеральных ведомств на местах и республиканские ведомства). В практической национальной политике, которую затем проводил Сталин в СССР, уклона в русскую сторону не было, а значит, не было этого уклона и в его идее РФР. Очевидно, Сталин хотел максимальной централизации и, в частности, русского языка в делопроизводстве и школах республик, но ничто не помешало ему воплотить этот централизм в рамках Советского Союза. А вот что было бы с РФР в 1991 году – остается лишь гадать. Либо все было бы точно так же; либо за счет централизма удалось бы избежать распада вообще или хотя бы распада на условиях нацреспублик; либо, наоборот, вместе с Украиной, Казахстаном и прочими от страны отвалились бы Якутия, Татарстан и прочие, ведь все республики в РФР имели бы равные возможности. Вариантов масса.

Еще одно расхождение Ленина и Сталина касалось «грузинского дела» – статуса Грузии в СССР. На тот момент она наряду с Арменией и Азербайджаном входила в состав советской Закавказской Федерации, но грузинские коммунистические лидеры захотели влиться в СССР во главе отдельной грузинской республики. Предвижу здесь удивление читателя, который подумал о национальности Сталина и развил эту мысль.

Сталин грузинских лидеров не поддержал, обвинив их в «социал-национализме». За это Ленин подверг его идеологической порке: «Тот грузин, который пренебрежительно относится к этой стороне дела, пренебрежительно швыряется обвинением в «социал-национализме» (тогда как он сам является настоящим и истинным не только «социал-националом», но и грубым великорусским держимордой), тот грузин, в сущности, нарушает интересы пролетарской классовой солидарности, потому что ничто так не задерживает развития и упроченности пролетарской классовой солидарности, как национальная несправедливость, и ни к чему так не чутки «обиженные» националы, как к чувству равенства и к нарушению этого равенства, хотя бы даже по небрежности, хотя бы даже в виде шутки, к нарушению этого равенства своими товарищами пролетариями». Ленин даже заявил, что обрусевшие инородцы зачастую становятся самыми яростными русскими шовинистами [59] . Но, поскольку в тот момент «вождь пролетариата» был сильно болен и не имел прежнего влияния, его точка зрения не возобладала – Грузия вошла в СССР в составе Закавказской Республики и находилась в ней до ее упразднения в 1936 году.

«Сталина не устраивала та настойчивость, с которой утверждалось, что абсолютно все разновидности местного [нацменовского] национализма можно объяснить реакцией на великодержавный [русский] шовинизм. Основываясь на опыте, приобретенном в Грузии, Сталин настаивал, что грузинскому национализму тоже присуще стремление к великодержавному угнетению и эксплуатации своих национальных меньшинств – осетинского и абхазского. А потому, выступая против великорусского шовинизма, Сталин всегда критиковал, пусть и менее опасный, местный национализм… Но, по-иному расставляя акценты, Сталин последовательно поддерживал [ленинский] принцип главной опасности [речь об «опасности великорусского шовинизма]», – пишет Т. Мартин [60] .

«Конечно, – сказал Сталин на XII съезде РКП(б) в 1923 году, – если бы не было великорусского шовинизма, который является наступательным, потому что он силен, потому что он и раньше был силен, и навыки угнетать и принижать у него остались, – если бы великорусского шовинизма не было то, может быть, и шовинизм местный, как ответ на шовинизм великорусский, существовал бы, так сказать, в минимальном, в миниатюрном виде, потому что в последнем счете антирусский национализм есть оборонительная форма, некоторая уродливая форма обороны против национализма великорусского, против шовинизма великорусского. Если бы этот национализм был только оборонительный, можно было бы еще не поднимать из-за него шума. Можно было бы сосредоточить всю силу своих действий и всю силу своей борьбы на шовинизме великорусском, надеясь, что коль скоро этот сильный враг будет повален, то вместе с тем будет повален и национализм антирусский, ибо он, этот национализм, повторяю, в конечном счете является реакцией на национализм великорусский, ответом на него, известной обороной. Да, это было бы так, если бы на местах национализм антирусский дальше реакции на национализм великорусский не уходил. Но беда в том, что в некоторых республиках этот оборонительный национализм превращается в наступательный» [61] .

И далее добавил: «Говорят нам, что нельзя обижать националов. Это совершенно правильно, я согласен с этим, – не надо их обижать. Но создавать из этого новую теорию о том, что надо поставить великорусский пролетариат в положение неравноправного в отношении бывших угнетенных наций, – это значит сказать несообразность… Если мы будем вести борьбу только с великорусским шовинизмом, то эта борьба будет заслонять собой борьбу татарских и пр. шовинистов, которая развивается на местах и которая опасна в особенности теперь, в условиях нэпа. Мы не можем не вести борьбу на два фронта, ибо только при условии борьбы на два фронта – с шовинизмом великорусским, с одной стороны, который является основной опасностью в нашей строительной работе, и шовинизмом местным, с другой, – можно будет достигнуть успеха, ибо без этой двусторонней борьбы никакой спайки рабочих и крестьян русских и инонациональных не получится. В противном случае может получиться поощрение местного шовинизма, политика премии за местный шовинизм, чего мы допустить не можем» [62] .