Чтение онлайн

Естественно, что, несмотря на обилие секретной агентуры, жандармы были не вполне осведомлены о положении дел в революционных комитетах. Не всегда донесения агентов были точны и достоверны. Нельзя поручиться, что филеры действительно все время следили за поднадзорным, а не составляли свои отчеты, сидя в каком-нибудь трактире. Как видно из переписки, много усилий требовалось зачастую для выяснения личностей попавших в поле зрения полиции революционеров-нелегалов, ведь все они пользовались партийными кличками и фальшивыми паспортами, причем то и другое часто менялось. Усугублялось это медленным и слабым обменом сведениями между жандармскими учреждениями разных губерний. Революционеры, отлично известные жандармам Закавказья, оказывались совершенно незнакомы их коллегам из других губерний. Сам обмен информацией был до странности неспешным, хотя использовался телеграф: от побега революционера из ссылки до издания розыскного циркуляра проходили недели, если не месяцы. Это обстоятельство породило немало сомнений в связи с побегами Сталина, казавшимися подозрительно легкими, возникали предположения, что бежать Сталину помогали сами жандармы, потому что он был агентом охранки; иногда рождались еще более экзотические версии. Однако не один Сталин бегал из ссылок, примерно в те же годы, когда он бежал из первой ссылки, успешные побеги совершили Л. Бронштейн (как раз при тех обстоятельствах придумавший себе фамилию Троцкий) и грузин-меньшевик Е Уратадзе, оба они просто купили билеты и сели в поезд [68] . При этом картина всякий раз была сходной: полицейские меры по розыску беглецов следовали с немалым запозданием.

Жандармские офицеры из Тифлиса и Баку отправляли в Петербург очень дельные, превосходно написанные, обстоятельные донесения с анализом ситуации, положения подпольных партий, описанием происшествий. Поскольку известно, сколь невелик был штат губернских жандармских управлений и охранных отделений (розыскных пунктов), приходится заключить, что составление этих донесений, ведение переписки с петербургским начальством, оформление на арестованных всех требуемых законодательством и ведомственными правилами многочисленных бумаг поглощало львиную часть служебного времени офицера. Напрашивается предположение, что полицейский аппарат по самой постановке своей деятельности не был готов к борьбе с массовым революционным движением – новому явлению, с которым пришлось столкнуться властям на рубеже XIX и XX веков.

Из донесений тифлисских и бакинских жандармских управлений и охранных отделений выясняется, что они испытывали большие затруднения при необходимости перевода с «туземных», по их терминологии, языков. Офицеры были присланы из Центральной России, сами местными языками не владели, были не в состоянии проверить точность и адекватность перевода [69] . Штатных переводчиков не хватало. К тому же в полиэтничном регионе возникала потребность в переводе с разных языков, не всегда предусмотренных штатным расписанием. Вот и летели из Тифлиса в Петербург донесения, что пока местные революционеры печатали листовки на грузинском языке, у жандармов еще была возможность узнать, что там написано, так как в штате имеется переводчик с грузинского языка; но теперь появились листовки по-армянски, а переводчика с армянского нет. Аналогичная проблема возникала и с агентами наружного наблюдения, филерами: местные были не очень профессиональны и быстро проваливались, становились известны революционерам в лицо, а присланные из Петербурга оказывались беспомощны из-за незнания языков и местных реалий. Это приводило к анекдотическим ситуациям, когда филер в течение нескольких месяцев следил не за тем человеком, или же в Батуме весной 1902 года наблюдавший за ночной сходкой на кладбище агент «за темнотою ночи» не рассмотрел вожаков, а «ввиду слабого знания грузинского языка не мог в точности объяснить, о чем шла беседа» [70] .

За этими служебными затруднениями, помимо очевидной неприспособленности полицейского аппарата к борьбе с массовым революционным движением, угадывается еще одно фундаментальное обстоятельство, которое в официальной переписке старательно обходилось стороной, лишь иногда на него осторожно намекали. Неверно было бы категорически утверждать, что имперская администрация пользовалась слабой поддержкой населения. Но в условиях Закавказья горизонтальные локальные связи часто оказывались сильнее вертикальных, соединявших присланных на места чиновников с центральной властью.

Так, 19 июня 1903 года из Петербурга был отправлен довольно прозрачный намек начальнику Кутаисского губернского жандармского управления: «В Департамент полиции ежедневно поступает значительное количество донесений Вашего превосходительства о нахождении разными лицами преступных прокламаций на русском, грузинском и армянском языках, причем по большей части распространители этих воззваний оставались не разысканными. Ввиду сего Департамент полиции имеет честь просить Ваше превосходительство выяснить, откуда означенные прокламации доставляются, и если местного изготовления, то где именно и кем таковые воспроизводятся, а также принять меры к задержанию лиц, занимающихся распространением воззваний, и о последующем уведомить» [71] .

Действительно, перед этим предписанием в деле подшито более ста листов с однотипными донесениями из Кутаисской губернии: найдена листовка, экземпляр прилагается, найти распространителей не представилось возможным. И это в Кутаисской губернии с относительно небольшими городами и местечками, где традиционно все знали обо всех. Просто невероятно, чтобы местные жандармы не догадывались, где искать злоумышленников! Но надо заметить, что ответа на приведенное письмо не последовало (а это очевидное нарушение порядка переписки с начальством) и до конца 1903 года из Кутаисской губернии продолжали поступать донесения о листовках с неизменным указанием о невозможности найти распространителей [72] . Ни одного рапорта о поимке пропагандистов за весь год из губернии не прислали.

Это можно объяснить или решительной недееспособностью Кутаисского ГЖУ (однако в Петербурге такого вывода не сделали, немедленных кадровых перестановок не произошло), или же очевидным нежеланием жандармов преследовать местных уроженцев, укорененных в кутаисском обществе, или, возможно, связанных родственными и дружескими узами со значимыми для жандармских чинов людьми, или же коррумпированностью жандармов. Есть указания мемуаристов о готовности жандармских офицеров за взятки освобождать из-под ареста революционных деятелей (оформляя это как освобождение «под залог») [73] . Впрочем, революционеры нечасто проговаривались о таких вещах, они понимали, что с точки зрения революционного мифа гораздо выгоднее выглядеть остроумными и отважными героями, организующими дерзкие побеги или похищения товарищей из тюрем, а жандарм, с которым можно договориться и подкупить, теряет желаемый образ жестокого и безжалостного классового врага. Образ беспринципного корыстного полицейского чиновника мог лишь изредка оттенять основную картину.

Встречая в донесениях закавказских жандармских офицеров такие странные эпизоды, как невозможность разыскать распространителей листовок в Кутаисской губернии или же бесследное исчезновение из тюрьмы главного подозреваемого по делу о нелегальной типографии в 1907 году («по доставлении в местную тюрьму 11 лиц, задержанных […] по делу об обнаруженной в г. Баку накануне подпольной типографии “Бакинской организации Российской социал-демократической рабочей партии”, арестованный Епифан Энукидзе, во время проверки, незаметно вышел из ворот тюрьмы и скрылся» [74] ), исследователь в большинстве случаев не имеет дополнительных данных, которые позволили бы решить, сыграли ли свою роль подкуп, местные связи, халатность и безалаберность полицейских, или же они просто не имели реальной возможности исполнить свои прямые обязанности. Таков был общий фон и общие условия революционного движения, вероятно, лишь усугублявшиеся в Закавказье спецификой местных обычаев и традиций. Но когда речь заходит о сталинской биографии, пишущие бывают склонны трактовать такого рода неувязки и промахи полиции как признак каких-то тайных закулисных махинаций: то ли он агент-осведомитель, то ли за его спиной стоят некие чрезвычайно влиятельные лица (например, желающие политической власти группы интеллигенции и буржуазии), подкупающие или вступающие в сговор с представителями полиции и администрации [75] . Я не могу согласиться с такого рода предположениями. Как правило, они опираются на весьма шаткую, легко опровержимую аргументацию. И как любые другие конспирологические теории, они предполагают чрезмерно рациональную картину мира, где любой поступок является следствием чьего-то целенаправленного умысла и нет места случайности, оплошности, лени, безалаберности, глупости, воздействию мимолетных причин, сиюминутных мотивов, лишенных всякой дальней цели и задней мысли поступков, совокупного действия множества разнонаправленных намерений и мотивов.

Сказанное не отменяет чрезвычайной ценности материалов Департамента полиции как источника для восстановления сталинской биографии. Именно они часто служат ключом, позволяющим разобраться в противоречивых показаниях мемуаристов и определить, до какой степени следует доверять тому или иному рассказу. Для примера обратимся к батумским событиям 9 марта 1902 года, когда организованная и спровоцированная Иосифом Джугашвили толпа рабочих, протестовавших против увольнения с завода, двинулась шествием к центру города Батума, что привело к столкновению с полицией и войсками и к человеческим жертвам. Появившиеся после этого социал-демократические листовки, к составлению которых, по моему мнению, Джугашвили имел непосредственное отношение, строились на риторическом противопоставлении мирного шествия рабочих, отчаявшихся из-за нищеты и несправедливости, осмелившихся всего-навсего попросить лучших условий жизни, – и расстрелявшей их за это безжалостной власти, охраняющей интересы капитала. Собственно, это был постоянный мотив русской революционной пропаганды: жестокая расправа кровожадного царизма над безоружными рабочими. Но он вступал в противоречие с другой столь же неизменной тенденцией к романтизации и героизации революционной борьбы, к изображению бесстрашных, ловких, находчивых подпольщиков-боевиков.

Применительно к батумским событиям отмечу, что особый акцент на мирном характере выступления находим в листовках, распространенных в Тифлисе, а также откликах в партийной печати (заграничной), то есть вдали от места событий. Листовки, появившиеся в самом Батуме, такого акцента не делали, а авторы воспоминаний из числа участников батумских событий, хотя и настаивали на сугубо мирном характере выступления, тем не менее иногда проговаривались и сообщали, что рабочие кидали в полицейских камни из мостовой и пытались выломать ворота тюрьмы, куда накануне поместили нескольких арестованных вожаков забастовщиков. Окончательно проясняют картину обстоятельные донесения жандармских офицеров и позднее прокурора. Они сообщают о выстрелах из бунтующей толпы и огнестрельных ранениях полицейских, а также излагают показания рабочего, которого обвиняли в стрельбе: он отрицал свою вину, утверждал, что был избит полицейскими и не помнит, стрелял ли, но пояснял, что имел при себе пистолет всегда. Последняя деталь вполне согласуется с характерной особенностью Закавказья, где все местные жители носили оружие. Это объясняет, почему батумские листовки не акцентировали мотив беззащитности рабочих, а заодно ставит точку в разговорах о безоружных и беззащитных пролетариях. И конечно же, Иосиф Джугашвили как организатор этого выступления предстает в ином свете [76] .

Важен еще тон этих справок и докладов полицейских и прокурора. Он совершенно не похож на речь безжалостной, бесчеловечной «военно-полицейской машины» (дефиниция революционеров). Напротив, эти чиновники с большим пониманием описывают сложность социальной ситуации, указывают на действительную бедность рабочих как причину недовольства. Адъютант Кутаисского губернского жандармского управления поручик Ольшевский охарактеризовал забастовщиков как «людей, почти умирающих с голоду и упорно не желающих приступить к работам» [77] . При этом ничто в официальной документации не подтверждает еще одного постоянного мотива революционной пропаганды, очень свойственного большевикам. После каждой своей акции вроде батумской (и после нее, конечно, тоже) авторы прокламаций заявляли, что правительство «напугано» выступлением рабочих. Следов какого бы то ни было административного «испуга» в полицейских документах обнаружить невозможно, есть лишь понимание сложности ситуации и естественная озабоченность наведением порядка. Да и революционные выступления через призму полицейских документов выглядят иначе, нежели в описании, исходящем от революционеров.