Чтение онлайн

Над волной воплей пытаемых плыла волна криков и ругательств, изрыгаемых пытающими. Слов разобрать было нельзя, только изредка какофонию ужаса прорезывало короткое, как удар бича: «мать! мать! мать!» Третьим слоем в этой симфонии были стуки бросаемых стульев, удары кулаками по столам и еще что-то неуловимое, леденящее кровь.

Хотя это были только звуки, но реальное восприятие всей картины было так остро, точно я разглядела ее во всех деталях» [433] .

Вряд ли ночи во Внутренней тюрьме для Агранова в то время чем-то существенно отличались. Все это составляло, так сказать, психологический фон настроения Агранова. Ему было что вспомнить, ворочаясь под крики из соседнего корпуса на жесткой койке в одиночной камере Внутренней тюрьмы.

Забегая чуть вперед, скажем два слова о том, каков оказался Агранов под следствием. Сведений об этом сохранилось немного. Но судя по тому, что мы имеем, вечно бодрый, веселый «Яня», оказавшись в бесстрастных объятиях родного ему тюремного ведомства, несколько приуныл. Первоначально он отказывался говорить со своими бывшими подчиненными. Его приходилось «уличать» показаниями ранее арестованных чекистов центрального аппарата, а также «изъятых» руководителей Саратовского УНКВД: Канарейкина, Зарицкого и других.

Все тот же вездесущий, как бес, начальник одного из отделений СПО майор госбезопасности Л. Коган, думая, что зарабатывает себе орден (в действительности – расстрельную пулю в затылок), быстро нашел способы привести своего бывшего начальника к общему знаменателю. От него потребовалось непременно получить признательные показания. И к бывшему первому заместителю наркома применили одну из тех низких и подлых оперкомбинаций, на которые прежде Агранов сам был великий мастер. Арестовали его жену, известную в литературно-художественных кругах Москвы светскую даму Валентину Агранову, и бросили в камеру как она была – в домашнем халате и тапочках на босу ногу (по воспоминаниям ее сокамерницы, о которой речь пойдет чуть ниже). Ее подвергли страшным истязаниям. Подробности вряд ли когда-нибудь станут нам известны. Но то, что этой женщине пришлось безвинно принять воистину адовы муки, не подлежит сомнению. Для примера упомянем, что казненная одновременно с Аграновой Татьяна Постоловская – секретарь парткома Украинской Ассоциации марксистско-ленинских научных институтов и жена Павла Постышева, пытавшаяся одно время через своего мужа играть свою роль в решении вопросов расстановки руководящих кадров на Украине, подвергалась после ареста совершенно варварским издевательствам: «Постоловскую притаскивали в большой кабинет, где уже находилось шесть-семь молодых людей с жокейскими бичами в руках. Ее заставляли раздеться совершенно донага и бегать вокруг большого стола посредине комнаты. Она бегала, а эти ребята, годившиеся ей в сыновья, в это время подгоняли ее бичами… А потом предлагали лечь на стол и показывать «во всех подробностях» – «как ты лежала под Постышевым»… И так почти каждую ночь» [434] .

Вернемся к Валентине Аграновой. Ее участь оказалась ничуть не легче, чем у Постоловской. Ее жестоко избивали, о ее тело гасили папиросы, требовали показаний об антисоветской деятельности мужа. Отрекшись от своего супруга, она могла легко отделаться – получить упрощенным порядком свои стандартные восемь лет лагерей как ЧСИР («член семьи изменника Родины») и отбыть их в одном из лагерей для «жен врагов народа» (в Мордовии или Казахстане). Однако Валентина Александровна не захотела покупать жизнь такой ценой. Тогда ее обманули, сыграв на ее самопожертвовании. Ей предложили «признаться», что это она была шпионкой и «врагом народа», а ее муж Агранов ничего не знал о ее враждебной деятельности; в обмен на подписание такого протокола ей обещали освободить ее мужа. И она подписала домыслы своих мучителей. В камере вместе с ней сидела бывший директор Партиздата Украины, жена кандидата в члены ЦК ВКП(б) и наркома зерновых и животноводческих совхозов СССР Н.Н. Демченко – твердого сталинца, одного из главных организаторов чудовищного голодомора на Украине, арестованного через 2 дня после Агранова [435] , – Мария Демченко. Она разъяснила Аграновой, что та попала в ловушку и, подписав этот протокол, погубила этим себя и мужа. Агранова стала биться в железную дверь камеры, требуя вернуть ей протокол. С этого момента ее на допросах избивали до потери сознания и бесчувственной бросали обратно в камеру. Молодая женщина, не дожившая до сорока лет, на сохранившейся тюремной фотографии выглядит изможденной старухой [436] . При этом, как она рассказала Марии Демченко, Агранова узнала в человеке, бившем ее сапогами, руководящего работника НКВД, который прежде считался другом семьи Аграновых и не раз бывал у них в гостях (вероятнее всего, речь идет о майоре госбезопасности В. Агасе – многолетнем секретаре Агранова, его выдвиженце, ставшем в начале 1937 г. заместителем начальника Особотдела ГУГБ НКВД; он пережил все ежовские чистки и лишь осенью 1938 г. был арестован, а избежать судьбы своего шефа и покровителя Агранова в 1937 г. по тогдашним неписаным законам лубянского ведомства он мог лишь одним способом…). Предчувствуя неизбежную гибель, Агранова подарила Марии Демченко свой платок с просьбой помнить о ее судьбе и рассказать о ней, если когда-нибудь выйдет на свободу [437] .

Ознакомившись с выбитыми у его жены показаниями, Агранов согласился, в свою очередь, признать себя участником «заговора Ягоды» в обмен на обещание пощадить его жену. Это обещание, разумеется, не было выполнено: вскоре Агранову расстреляли вместе с Постоловской, а также женами Артузова и Гая и еще двенадцатью женами высокопоставленных «врагов народа» [438] .

Что же касается самого Агранова, то у Ежова уже руки чесались поскорее расправиться с ним. Для казни Агранова он облюбовал бывшую загородную дачу Ягоды «Лоза», переименованную в Спецобъект «Коммунарка». В конце августа там были сделаны приготовления для закапывания в лесу, по которому еще недавно бродили Ягода и Агранов, трупов казненных чекистов. Эту идею одобрил Сталин, после беседы с которым в рабочем блокноте Ежова появилась запись: «Дача Ягоды – чекистам». 2 сентября 1937 г. из Москвы на грузовиках доставлены и закопаны в лесу трупы первой партии расстрелянных сотрудников НКВД (среди них был, видимо, Роман Пилляр, казненный в этот день). Вторая партия поступила сюда 20 сентября, третья – 8 октября… [439] . Настал черед Агранова. 1 ноября 1937 г. он попал в список предназначенных к расстрелу. Однако чья-то властная рука вычеркнула его оттуда [440] . Видимо, «Яня» не заслужил права умереть легко. Его ожидали новые страдания и унижения.

Покойный исследователь жизни и «творчества» Ежова А.И. Полянский значительную часть своей жизни посвятил собиранию сведений о биографии «железного наркома». Он встречался с людьми, близко знавшими его, и собрал много устных рассказов и отзывов о его словах, поступках, характере, образе жизни. К сожалению, он не успел закончить свой труд. Но его неоконченные записки опубликованы. Они отличаются высокой степенью достоверности. Во всех случаях, где есть возможность проверить рассказ опубликованными документами, его сведения точны. Есть у него и рассказ о том, как Ежов 9 ноября 1937 г. лично допрашивал своего бывшего первого заместителя Агранова. Вероятнее всего, он записан со слов человека, слышавшего его, либо от Когана, либо от присутствовавшего при допросе Николаева-Журида. Трудно, если вообще возможно, проверить подлинность деталей. Но сами показания Агранова, приведенные в рассказе, точно соответствуют протоколу его допроса от 9.11.37. Итак, «дверь открылась, в кабинет вошел Коган с папкой в руке и встал по стойке «смирно». Потом два конвоира ввели и усадили на стул в самом углу человека в поношенном распахнутом пиджаке и в грязной рубашке, в котором было трудно узнать некогда вальяжного и холеного Агранова. Его щеки, на которых раньше играл легкий румянец, обвисли и покрылись густой щетиной. Он сидел опустив голову, покрытую седыми, давно не стриженными волосами. Николаев-Журид сделал знак рукой Когану, и тот, достав из папки бумаги, произнес хорошо поставленным голосом:

– Подследственный Агранов, сейчас вы должны в присутствии народного комиссара внутренних дел СССР подтвердить данные вами показания на допросе 30 октября 1937 г. Прошу отвечать на мои вопросы.

Агранов слегка кивнул головой, как бы одобряя предложение следователя, хотя его согласия никто не спрашивал.

– Знали ли вы о подготовке троцкистско-зиновьевским центром убийства Сергея Мироновича Кирова?

– Нет, не знал.

– Разве в результате следствия по делу ленинградского террористического зиновьевского центра вам не было ясно, что троцкисты были участниками убийства Кирова?

– Конечно, поскольку мне было известно о созданном троцкистско-зиновьевском блоке, мне с самого начала следствия было ясно, что в подготовке убийства Кирова участвовали и троцкисты.

– Были ли вами приняты какие-либо меры к разоблачению роли троцкистов в убийстве Кирова? Приняли ли вы какие-либо меры к розыску и аресту троцкистов-террористов и ограждению руководства ВКП(б) и правительства от грозившей им опасности?

– Нет, никаких мер в этом отношении я не принял и, как троцкист, не был в этом заинтересован. Я видел, что следствие по делам троцкистов, которое вел начальник секретно-политического отдела НКВД Молчанов в связи с убийством Кирова, проведено поверхностно и ничего не вскрыло. Однако никаких мер по пересмотру следственного материала я не принял, прикрыв тем самым участие троцкистов в террористической борьбе против ВКП(б) и советской власти.

Ежов заметил, что Агранов слегка шепелявит. Он присмотрелся внимательнее и увидел, что у того нет нескольких передних зубов. Видимо, показания из Агранова вытянуть было не так уж и легко.

– На основании данных следствия, – продолжал Коган, – мы констатируем, что вы являетесь участником контрреволюционного троцкистского заговора против Советского государства. Подтверждаете ли вы это? Признаете ли вы себя в этом виновным?

– Да, подтверждаю. Признаю себя виновным в том, что до моего ареста я состоял участником контрреволюционного террористического троцкистского заговора, ставившего своей целью насильственное свержение руководства ВКП(б) и советского правительства, ликвидацию колхозного строя и реставрацию буржуазно-капиталистического порядка.

Я признаю себя виновным в том, что являлся участником антисоветского террористического троцкистского заговора, осуществившего злодейское убийство секретаря ЦК ВКП(б) Кирова и готовившего физическое уничтожение других руководителей ЦК ВКП(б) и советского правительства.

Агранов, отвечая на вопросы следователя, ни на секунду не задумывался, говорил четко, без запинки. По всему было видно, что этот показательный допрос был хорошо отрепетирован и Агранову пришлось выучить наизусть свои покаянные показания.

Коган сделал паузу и осторожно посмотрел на Ежова. Ему очень хотелось узнать, доволен ли нарком его работой. Но по невыразительному лицу Ежова было трудно сделать какой-то вывод, и следователь продолжал допрос.

– Вашей подрывной деятельностью в НКВД руководил Ягода?

– Да. Моей враждебной деятельностью в НКВД руководил Ягода, он выполнял в чекистских органах задания не только Троцкого, но и правых, в частности Бухарина…

– Кто еще из руководства НКВД входил в вашу организацию?