Чтение онлайн

В самом Секретариате царили зыбкость, неустойчивость, отражавшие нараставшую борьбу между членами Президиума ЦК. В таких условиях опереться на кого-либо из секретарей означало одно — безоговорочно встать на сторону либо Маленкова, либо Берия. Выиграть многое или все проиграть. Опора на отделы сулила иное — практически стопроцентную возможность вскоре, кто бы ни взял верх, подчинить своей воле, встать во главе многотысячного партийного аппарата.

Как неоспоримо свидетельствуют факты, Хрущев избрал второй вариант.

Он не стал вдаваться в запутанные, сложные дела международных связей КПСС, знакомиться с положением в зарубежных коммунистических и рабочих партиях, оценивать их подлинную ориентацию, отношение к Советскому Союзу, оставив все это на усмотрение Суслова. Не заинтересовался и начатой Поспеловым уже в середине марта кампанией по десталинизации, поначалу весьма незаметной и потому казавшейся слабой, незначительной. Как и прежде, Хрущев не обращал внимания на поддержку тем же Поспеловым «оттепели» в литературе и искусстве, ширившейся с каждым днем, завоевывавшей новые и новые позиции.

Все свое внимание, весь накопленный за четверть века опыт он отдал малозначительной на первый взгляд проблеме — реорганизации небольшой части аппарата ЦК, обосновав ее отнюдь не собственной позицией, а общей, господствовавшей тенденцией по упрощению и сокращению управленческих структур.

Уже 17 марта, на первом после смерти Сталина заседании Секретариата, Хрущев помог Суслову преобразовать Комиссию по связям с зарубежными компартиями в стандартный отдел, передав его, разумеется, «под наблюдение» тому же Михаилу Андреевичу[18]. 25 марта провел слияние четырех отделов — художественной литературы и искусства, науки и вузов, философских и правовых наук, экономических и исторических наук — в один, науки и культуры, отдав свой решающий голос за утверждение заведующим хорошо знакомого ему по партийной работе на Украине экономиста A.M. Румянцева. При этом он проявил и всю свою искушенность царедворца: B.C. Кружкова, бывшего заведующего Отделом художественной литературы и искусства, не сократил, как, скажем, Ю.А. Жданова, не понизил в должности; наоборот, передвинул на более важный в партийной иерархии Отдел — пропаганды и агитации[19], дал тот пост, который с войны последовательно занимали Г.Ф. Александров, Д.Т. Шепилов, М.А. Суслов, а после XIX съезда — Н.А. Михайлов.

Не отказался Хрущев от нейтралитета и в последующие дни. 8 апреля, сразу же после вывода Игнатьева из Секретариата, где он ни разу так и не появился, Административный отдел, занимавшийся подбором кадров для силовых министерств, в том числе и для МВД, был слит с… Отделом планово-финансовых органов. Но, решая вопрос о заведующем для него, Никита Сергеевич сделал все возможное, чтобы его не заподозрили в переходе на сторону Берия. В новой должности был утвержден А.Л. Дедов[20], человек, рекомендованный Н.Н. Шаталиным, а значит, близкий к Маленкову.

Лишь 16 апреля, после реабилитационной акции Берия, Хрущев совершил поступок, раскрывший его ориентацию. Он поддержал предложение о ликвидации одного из ключевых структурных подразделений ЦК, фактически стоявшего над всеми остальными, — Отдела по подбору и расстановке кадров, за работой которого отнюдь не формально «наблюдал» Шаталин. В тот же день провел и другие решения, столь же значимые в «аппаратных играх»: утверждение Е.И. Громова, с октября 1952 г. руководившего вторым по важности для функционирования КПСС Отдела партийных, профсоюзных и комсомольских органов (впоследствии переименованного в организационный), в должности заведующего этим же отделом, а заодно он перевел этот отдел под свой прямой контроль. И помог Суслову в третий по счету раз лично возглавить Отдел по связям с зарубежными компартиями, освободив для этого прежнего заведующего, В.Г. Григорьяна, и отправив его на работу в МИД[21].

Столь решительные меры Хрущева, однозначно свидетельствовавшие о его переходе в лагерь Берия, можно объяснить, прежде всего, опасением услышать новые «признания» Абакумова, только теперь — о себе: о своей далеко не благовидной роли при попытках в 1944—1949 гг. ликвидировать широкое тогда сепаратистское вооруженное подполье — оуновцев, Украинскую повстанческую армию, об откровенно волюнтаристских, весьма далеких от элементарного профессионализма, а потому и заранее обреченных на провал «руководящих указаниях» местным подразделениям МГБ, некомпетентном вмешательстве в их действие. Не желал Никита Сергеевич и того, чтобы вспомнили и предали гласности его роль инициатора подготовки печально известного указа Верховного Совета СССР, в соответствии с которым всех украинских, а потом и прибалтийских крестьян, отказывавшихся вступать в колхозы, депортировали на Восток или приговаривали к ссылке в Сибирь.

Но было и другое, сблизившее Хрущева с Берия той весною, что не могло пройти бесследно, должно было рано или поздно напомнить о себе. Оба они имели за плечами продолжительную работу первыми секретарями республиканских парторганизаций: Лаврентий Павлович — грузинской с 1931-го и закавказской с 1932 г., Никита Сергеевич — с 1938 г. украинской. Являясь всесильными в глазах населения, они на деле во всем зависели от воли ПБ ЦК ВКП(б), без согласия последнего не могли даже утвердить «избрание» областного бюро, а уж тем более — секретаря обкома, не имели права вмешиваться в работу промышленных предприятий и занимались в основном лишь колхозами. Они обязаны были присматривать за всем, что происходит на порученной их попечению территории, и обо всем докладывать в Москву, ожидая оттуда директивных указаний.

Отсюда и их комплекс неполноценности, давнее, затаенное до поры до времени стремление изменить такое положение, воплотить слово, записанное в Конституции, на которое только намекал 9 марта Берия в речи на похоронах Сталина, в дело.

Формальным предлогом для очередного наступления Берия избрал положение на западных землях Белоруссии, Украины и в Прибалтике, где во время войны сформировались отряды националистов, поначалу сотрудничавших с оккупантами в надежде получить от них «независимость» и власть. После освобождения те сепаратисты, кому не удалось сбежать с отступавшей немецкой армией, ушли в глубокое подполье и перешли к террору — убивали коммунистов, советских работников, активистов колхозного движения, а также уповали на скорую, как им внушали западные радиопередачи, войну США, западных стран против СССР.

Все попытки Абакумова ликвидировать вооруженные отряды, скрывавшиеся в лесах, на отдаленных хуторах, долгое время кончались ничем. Действия же местных властей, и прежде всего первых секретарей — Н.Г. Каротамма, а с 1950 г. И.Г. Кэбина в Эстонии, Я.Э. Калнберзина в Латвии, А.Ю. Снечкуса в Литве, Н.С. Хрущева на Украине, лишь осложняли и усугубляли положение. Проводившиеся по их инициативе или с их санкции массовые выселения антисоветски настроенных крестьян и служащих приводили к обратному эффекту, способствовали сохранению духа сепаратизма, усиливали антирусские настроения у всего населения региона.

Только изменение в 1951 г. тактики борьбы с террористами — отказ от чисто военных действий и показательных экзекуций, а также прекращение форсированной коллективизации, не подкрепляемой механизацией сельского хозяйства, — привели сначала к заметным сдвигам, а вскоре и к полному успеху Москвы в необъявленной гражданской войне.

В конце мая 1952 г. координатор ОУН на Западной Украине Василий Кук по кличке Лемиш так отчитывался своему руководителю, Василию Охримовичу:

«Положение в организации в целом катастрофическое. Подольский край не существует. Край ПЗУЗ («полнично-захидни украински земли» — северо-западные украинские земли. — Ю. Ж.) и Львовский — на грани гибели. Имеются там еще отдельные группы, но без связи. Руководящие кадры ликвидированы. Те, что есть, почти никакой сугубо организационной работы не проводят. Вся их работа заключается в самообеспечении себя и сохранении на лучшие времена. …Из того, что мне известно о Карпатском крае, то там положение ненамного лучше. В общем, с нашим подпольем и организацией мы приближаемся к ликвидации. Уже сегодня, в случае войны, ни на какие действия не способны, а через два-три года тем более…»[22]

Аналогичное положение сложилось во второй половине 1952 г. и в Прибалтике. В западных областях Белоруссии с подпольными отрядами польской Армии Крайовой покончили сразу после войны. Казалось, теперь следовало выработать принципиально новую политику для советизации этого огромного региона, исходить из условий наступившего наконец гражданского мира. Однако Берия предложил иное решение. Использовав секретность сведений о вооруженном сепаратизме, отсутствие информации о нем даже у высокопоставленных чиновников ЦК КПСС, он решил приписать лично себе, своему новому МВД «умиротворение» западных земель. А для этого нужно было преувеличить опасность положения там. Но сделал такой ход он уже не в одиночку, а вместе с Хрущевым и теперь без раздумий выполнявшим поручения последнего Е.И. Громовым.