Чтение онлайн

Все случившееся с Серебряковой — одна из бесчисленных трагедий родственников жертв сталинского террора. День 26 июля 1936 г. Серебрякова с матерью и двумя дочерьми провела на подмосковной даче. Сокольников с работы не вернулся. Незадолго до полуночи появились десять сотрудников НКВД, молча произвели обыск и удалились. Стало ясно, что муж арестован. Однако августовский процесс тогда еще не начался, и она не могла знать, что по замыслу «главного режиссера» Сокольников должен будет произносить покаянные речи на втором судебном спектакле. Серебрякова знала мужа только как активного проводника линии партии. На следующий день она пришла к Марченко в Союз писателей и все ему рассказала. Марченко поступил как типичный гнилой либерал, заявив, что знает Серебрякову и не сомневается в ее верности партии. Иначе повели себя другие друзья и знакомые — звонки по домашнему телефону разом прекратились. НКВД установил за квартирой постоянное наблюдение. Пятого августа в райкоме партии Серебрякова узнала, что с мужем, который на двадцать лет старше, ее связывает вовсе не любовь, а общность контрреволюционного образа мыслей и совместная подпольная антисоветская работа. Бюро райкома исключило Серебрякову из ВКП(б) за «потерю бдительности и связь с врагом народа». Вскоре новый секретарь парторганизации Союза писателей Владимир Ставский уже ставил Марченко в вину, помимо других грехов, высокую оценку творчества Серебряковой. Действительно, когда о связи Серебряковой с врагом народа ничего еще не было известно, Марченко называл ее «литературной стахановкой». Ну, можно ли удивляться справедливому ^ негодованию Ставского-. «Какая же это бдительность?! Это утрата бдительности и гнилой либерализм!»61.

Вскоре после августовского процесса, на котором Вышинский назвал Сокольникова в числе новых подследственных, Серебряковой позвонил заместитель Ягоды Агранов. В тот же день ее привезли на Лубянку, и после пятичасового ожидания она оказалась в большом ярко освещенном кабинете, где сидели Агранов и Ягода. Вскоре появился Ежов и произвел на Серебрякову жуткое впечатление своим крошечным ростом и «лицом старого карлика». Ягода тогда еще не знал, что оказывает одну из своих последних услуг Сталину на посту наркома внутренних дел. На этом допросе, первом в длинном ряду продолжавшихся целыми ночами допросов, Агранов заявил, что Серебрякова может избавить себя и свою семью от ужасной участи, но для этого нужно «заслужить наше доверие». Чтобы заслужить доверие, требовалось дать подробные показания о том, что 10 декабря 1934 г. она стояла у двери в кабинет мужа и слышала, как

муж и ее отец обсуждают детали подготовки террористического акта против Сталина. Серебрякова с негодованием отказалась и заявила, что, требуя от нее такую фальшивку, руководство НКВД само выступает в роли заговорщиков, желающих обмануть Сталина и Центральный Комитет. Агранов дал ей один день на размышления. В этот день Серебрякова думала о самоубийстве, но все кончилось нервным расстройством. Впрочем, благодаря хорошему больничному уходу она в скором времени поправилась.

Из больницы Серебрякову отправили в Бутырскую тюрьму. Там ее раздели донага и втолкнули в холодное темное помещение с обитыми резиной стенами. Спустя некоторое время дверь открылась, снаружи проник свет, она почувствовала, как кто-то дотронулся до ее спины носком сапога, и услышала мужской голос: «Ничего не скажешь, умеют эти враги народа себе баб выбирать». В другой раз открылась дверь, ее ослепили лучом фонарика. Серебрякова услышала, как вскрикнул мужчина, и ей показалось, что это голос мужа. Когда ее выпустили и отправили домой, она узнала, что ее мать недавно вызвали на Лубянку и приказали написать Сокольникову, что Галина на свободе, здорова и ее произведения печатаются (хотя на самом деле их уже не печатали)62. Отчасти благодаря такому приему удалось убедить Сокольникова отлично исполнить уготованную ему роль во втором судебном спектакле — ему показали, что ждет его молодую жену, если он откажется сотрудничать, а за полное и убедительное признание пообещали сохранить жизнь.

Очевидно, потребовалось такое же обещание, чтобы склонить Радека к публичному признанию участия в заговоре с Троцким, Сокольниковым, Пятаковым, Серебряковым и другими обвиняемыми, которые якобы поставили перед собой цель добиться свержения советской власти. Не отличаясь особо сильной волей63, некоторое время после ареста он все же не поддавался нажиму НКВД. Поведение Радека резко изменилось после продолжительной беседы с приехавшим на Лубянку Сталиным — теперь он всячески демонстрировал полную готовность сотрудничать со следствием6''. Будучи одаренным литератором и обладая богатым воображением, умея следовать странным поворотам сталинской мысли, Радек согласился написать политическую пьесу (конечно, выполняя установки, полученные от Сталина во время их беседы), в которой ему самому была отведена одна из главных отрицательных ролей. К тому же он считался лучшим специалистом по Германии — естественно, с подачи Сталина, в сценарий вошла и сюжетная линия изменнических связей его самого, Троцкого и других с нацистами.

Исполнителем еще одной ведущей роли Сталин выбрал ЮЛ. Пятакова, названного среди заговорщиков на августовском процессе и вскоре арестованного. Пятаков стал большевиком в 1910 г., был председателем Временного рабоче-крестьянского правительства Украины, за принадлежность к троцкизму его исключили из партии в 1927 г., но уже на следующий год он был восстановлен. В 1928 г. Пятаков — торгпред во Франции, зампред правления Госбанка, затем председатель правления Госбанка СССР, зампред Госплана и заместитель Орджоникидзе в Наркомате тяжелой промышленности, где на него легла основная тяжесть забот по осуществлению планов пятилетки индустриализации. Ленин в своем письме-завещании упоминал в числе возможных преемников Бухарина и Пятакова (о последнем он писал: «...Пятаков — человек несомненно выдающейся воли и выдающихся способностей, но слишком увлекающийся администраторством и администраторской стороной дела, чтобы на него можно было положиться в серьезном политическом вопросе»). Он был одним из тех старых большевиков, для которых построение социализма было тесно связано с мерами по улучшению жизни трудящихся и движением к бесклассовому обществу65, и все же он всецело отдавал себя работе по претворению в жизнь сталинских планов индустриализации.

Орджоникидзе был потрясен арестом Пятакова. Он питал к Пятакову личную симпатию, а главное — слабо разбираясь в технических вопросах — он не мог себе представить дальнейшую работу без своего заместителя. На протест Орджоникидзе Сталин, вероятно, ответил, что не исключает возможности смягчения участи Пятакова, а пока Орджоникидзе следовало бы помочь склонить Пятакова к сотрудничеству с обвинением на предстоящем открытом процессе, пообещав, что в будущем ему позволят вернуться к хозяйственной работе66. По свидетельству Орлова, Пятакову также пообещали, что ни его жену, ни помощника Николая Москалева, которого он очень высоко ценил, не тронут и не вызовут в качестве свидетелей. В конце октября 1936 г. в газетах появились официальные поздравления Орджоникидзе по случаю его пятидесятилетия. Одновременно Сталин оказал на него давление, позволив Берии без лишнего шума арестовать в Грузии брата Орджоникидзе Папулию67. Орджоникидзе и Берия давно питали взаимную неприязнь, и Берии, конечно, было приятно арестовать брата Орджоникидзе, но он никогда бы не решился на это без указания Сталина.

На первом показательном процессе речь шла главным образом о планах покушений на жизнь Сталина и других вождей и о связях террористов с гестапо. На втором процессе к террору добавилась тема саботажа и «вредительства» в промышленности и других отраслях народного хозяйства. Советским хозяйственникам предъявили примерно такие же обвинения, какие были предъявлены «буржуазным специалистам» на процессе по Шахтинскому делу и других подобных процессах в начале 30-х годов. Сталину это было важно, так как по его замыслу данный процесс должен был явиться обоснованием массовых репрессий по всей стране — нелепо было бы утверждать, что страна кишит сотнями тысяч террористов, намеревающихся убить Сталина и еще нескольких вождей, зато обвинения руководителей производства в повсеместном вредительстве выглядели достаточно правдоподобными, тем более что повсюду было столько несчастных случаев и аварий. Все эти несчастные случаи и аварии, причины которых сводились главным образом к бестолковому планированию без учета реальных возможностей и лихорадочному стремлению устанавливать все новые и новые стахановские рекорды, можно было представить плодами вредительской деятельности врагов, прикрывавшихся партийными билетами. Следовательно, если в организации саботажа и вредительства сознаются такие крупные хозяйственники, как Пятаков и замнаркома путей сообщения Лившиц, то тысячи их Подчиненных по всей стране можно будет арестовать как соучастников68.

В рамках подготовки к пока еще не объявленному второму большому показательному процессу 19-23 ноября 1936 г. в Новосибирске состоялся суд над группой местных «вредителей», который широко освещался центральной печатью. Выбор Сибири в качестве места действия объяснялся главным образом тем, что двое из обвиненных в исполнении функций связных для передачи инструкций вредительской группе, орудовавшей на шахтах в Кемерове в Кузнецком бассейне, а именно Я.Н. Дробнис и М.И. Муралов, были в прошлом видными деятелями левой оппозиции, и им предстояло сесть на скамью подсудимых в январе 1937 г. Заявив о своем разрыве с оппозицией в 1929-1930 гг., они получили назначения на административно-хозяйственную работу в Сибири. Хотя советская печать называла суд в Новосибирске «открытым», в зале суда не было иностранных дипломатов и журналистов.

За вредительскую деятельность на угольных шахтах в Кемерове в 1935-1936 гг. судили девять администраторов и инженеров, причем один из инженеров, Э.И. Штриклинг, имел германское гражданство. Вредительство заключалось в умышленной дезорганизации угледобычи путем поджогов и иных средств, сдерживании роста добычи и нарушении требований безопасности. Загазованность штреков привела к гибели двух шахтеров в декабре 1935 г., еще десять шахтеров погибли при взрыве 23 сентября 1936 г. Трое подсудимых, а именно И. Носков, И. Шубин и М. Куров, были названы главарями местной вредительской группы и троцкистами; И.А. Пешехонов, бывший главный инженер шахты в Кемерове, был осужден еще по Шахтинскому делу в 1928 г. Всей подпольной вредительской работой якобы руководил гестаповский прислужник Троцкий, передававший местным вредителям инструкции через Пятакова, Дробниса и Муралова. Зачитаны были показания этой тройки, содержавшейся под стражей в Москве. Конечно, Пятаков оказался подлым двурушником, выступившим со статьей, обличавшей подсудимых на августовском процессе 1936 г., «чтобы скрыть свое личное участие в преступном антинародном троцкистском заговоре, чтобы сохранить в лице своей персоны тот корень, из которого впоследствии могло бы вырасти древо нового заговора»69.

На процессе в Новосибирске судили главным образом за вредительство, но не забыт был и политический терроризм. Сибирским вредителям, которые якобы стремились нанести ущерб народному хозяйству и вызвать недовольство трудящихся, предъявили также обвинение в подготовке покушения на жизнь члена Политбюро, первого секретаря Западносибирского обкома Эйхе. Как бы желая возместить Молотову отсутствие его имени в списке намеченных жертв «объединенного центра», его теперь назвали объектом неудачного покушения, якобы совершенного осенью 1934 г., когда Молотов приезжал в город Прокопьевск в Западной Сибири. Пятаков якобы приказал администратору шахтуп-равления Шестову организовать убийство Молотова. Шестов дал соответствующее поручение главарю прокопьевских троцкистов Черепухину, а тот приказал некоему В.В. Арнольду, который должен был сесть за руль машины Молотова в Прокопьевске, пожертвовать собой и свалить машину в овраг. Попытка, однако, не удалась из-за трусости Арнольда70. Правду об этой «попытке покушения» сообщил сорок пять лет спустя в своем выступлении 24 октября 1962 г. на XXII съезде КПСС член Политбюро и председатель КПК ЦК КПСС Н.М. Шверник, объяснив, что Арнольд хоть и повернул руль, но вел машину слишком медленно, и она лишь съехала правыми колесами в придорожный кювет. Никто из пассажиров не пострадал. «Этот эпизод, — по словам Шверника, — впоследс-т твии послужил основанием версии о “покушении” на жизнь Молотова, и группа ни в чем не повинных людей была за это осуждена»7 ’.

Пятаков, Шестов и многие другие советские хозяйственники в первой половине 30-х годов неоднократно выезжали в командировки в Германию для наблюдения за отправкой в СССР закупленного немецкого оборудования для новых индустриальных центров, в том числе и в Кузнецком бассейне. В советской промышленности работало по контракту немало немецких рабочих и инженеров, например тот же Штриклинг, поэтому специалистам по заговорам из НКВД не составило особого труда создать видимость причастности нацистов к планам заговорщиков — достаточно было заставить обвиняемых дать соответствующие показания. Освещая процесс, советская пресса много писала о связях вредителей и заговорщиков с немецкими фашистами. Например, вот что было сказано в одном из декабрьских номеров «Правды» за 1936 г.: * *