Чтение онлайн

Стремясь доказать наличие реальных оснований для фантастических обвинений, выдвинутых против подсудимых, Вышинский прибегнул к судебной «алгебре». Сначала он процитировал статью, опубликованную в «Бюллетене оппозиции» в апреле 1930 г, в которой, как утверждал Вышинский, Троцкий заявил о неизбежности «отступления» и призвал прекратить проводившуюся коллективизацию и «скачки с препятствиями» в области индустриализации, а также политику экономической автаркии. Это Вышинский представил как скрытую программу реставрации капитализма.

Затем, дабы подтвердить курс Троцкого на поражение в войне, Вышинский сослался на замечание Троцкого по поводу Клемансо в одном из партийных документов 1927 г. во время завершающей схватки между господствовавшей сталинской фракцией и объединенной оппозицией. В речи на состоявшемся в этом же году XV съезде партии Сталин обвинил Троцкого в пораженчестве. Если бы враг оказался в восьмидесяти километрах от Москвы, сказал тогда Сталин, Троцкий, полагая, что советский режим разваливается, использовал бы ситуацию для установления нового режима по Клемансо, т. е. по Троцкому. Теперь, продолжал Вышинский, Троцкий и его сообщники приступили к настоящей подготовке в союзе с иностранными разведывательными службами поражения СССР в войне. Троцкий и ему подобные выродились в фашистский авангард, в штурмовой батальон фашизма. Они все заслужили расстрела25!

Выступая позже в том же, 1937 г. с показаниями в «комиссии Дьюи», Троцкий без труда опроверг аргумент, связанный с Клемансо. Он, Троцкий, в 1927 г. действительно ссылался на политику Клемансо, но Клемансо пытался в 1917 г. сменить правительство, чтобы предотвратить поражение Франции, а не ускорить его, и в конечном счете вошел во французскую историю как «отец победы». Троцкий же в 1927 г. сослался на Клемансо, парируя тезис, будто наличие военной опасности исключает возможность свободы критики политики партии, на чем настаивала оппозиция. Что же касается обвинений в пораженчестве, то он в то время недвусмысленно высказывался за оборону Советского Союза и, несмотря ни на что, выступает за это и теперь26.

Последнее слово всех подсудимых — за исключением одного — было коротким и формальным. Примером может послужить выступление Пятакова, в котором он униженно признал, что «очутился в итоге всей своей предшествующей преступной подпольной борьбы в самой гуще, в самом центре контрреволюции». Исключение составил Радек. Он воспользовался этим последним, как ему было ясно, шансом, чтобы, оставаясь в центре общественного внимания, изложить свою позицию. Собрав в кулак все еще огромную мощь своего интеллекта, Радек придал речи политическую значимость. Прежде всего, он попытался выступить так, чтобы политические цели Сталина получили успешное оправдание. Далее, Радек старался использовать свое последнее слово для самозащиты, с тем чтобы Сталину было труднее нарушить данное им до процесса обещание более мягкого приговора — обещание, которому Радек, несомненно, не придавал никакого значения. В-третьих, Радек изложил некоторые свои мысли эзоповым языком.

Последнее слово Радека приобрело столь яркий характер политического заявления, что один раз он, якобы забыв, что находится под судом за государственную измену, обратился к членам трибунала со словами-. «Товарищи судьи>>. Но затем спокойно поправился, когда Ульрих прервал его, приказав говорить: «Граждане судьи». Своим пафосом последнее слово Радека напоминало опубликованную им в 1934 г. статью под заголовком «Зодчий социалистического общества». Выступая, Радек опирался на специально подобранные факты. Он обрисовал такую картину, которая, по его мнению, должна была удовлетворить сталинское стремление возвеличить себя и одержать исполненную мести победу над своими врагами, в том числе и над самим Радеком. С этой целью последний изобразил себя не уголовником, а ошибавшимся политиком, который за тридцать пять лет партийной карьеры допустил огромную ошибку, связав себя с Троцким и троцкизмом, что в конце концов и привело его, Радека, к преступному соучастию в зловещих деяниях «параллельного центра»27 Заключительная часть последнего слова Радека казалась предназначенной для Сталина. «Старые троцкисты», заметил он, считали невозможным построение социализма в одной стране. Однако позже, вопреки всему, социализм был построен. И поэтому Троцкий сделал ставку на Гитлера и уничтожение социализма в одной стране. А теперь Радек, дескать, хотел предупредить всех, кто был связан с нами: правительство будет рассматривать любую антигосударственную, террористическую деятельность как троцкистскую. Многие, кто был связан и помогал нам, не зная, что мы представляли террористическую организацию, являются, таким образом, наполовину троцкистами, на одну четверть троцкистами, на одну восьмую троцкистами. И если они не полностью разделяют линию партии, хоть немного отклоняются о нее, их следует искоренить.

Это был заключительный пропагандистский аккорд во славу сталинского режима и одновременно коленопреклонение перед самим «архитектором». Часть присутствовавших на процессе или читавших его протоколы отнеслась с отвращением к предложению Радека искоренить даже тех, кто был троцкистом «на одну восьмую», — им был недоступен эзопов язык Радека.

Бытует легенда, будто бы «Правда» опубликовала завершающую часть речи Радека в ином варианте, чем она была внесена в стенографический отчет. Вот она: «Все старые большевики по существу были троцкистами, а если не были ими полностью, то хотя бы наполовину а если не наполовину, то по крайней мере на четверть или на одну восьмую»28. Однако это не так: «правдинский» текст речи Радека совпадает с протокольным. Но, как это случается с легендами, несоответствие их фактам не уничтожает скрытого в них смысла. Смысл слов Радека по крайней мере до части старых большевиков дошел. Его замечание о некоторых все еще находившихся на свободе на четверть или даже на восьмую часть троцкистах выражало факт, который он постиг благодаря опыту, обретенному им на Лубянке в период между арестом в сентябре и появлением на процессе в январе. Теперь он понял, что Сталин приступил к радикальному истреблению всей большевистской партии, поскольку она, особенно если говорить о старых большевиках, оставалась партией ленинской.

В этом суть анализируемого нами пассажа, если иметь в виду определение Радеком «троцкизма» как неверия в возможность построения социалистического общества в отдельно взятой стране. Ибо в этом неверии Троцкий был единодушен с Лениным, который завещал партии такой вывод в качестве части своего теоретического наследия. Под этим углом зрения Ленин остался «троцкистом»

до конца своей жизни и Сталин — до мая 1924 г., когда он в своей работе «Об основах ленинизма» повторил, что невозможно «добиться окончательной победы социализма в одной стране без совместных усилий пролетариев нескольких передовых стран». Лишь позже, в том же 1924 г., Сталин в рамках своего варианта национал-большевизма действительно пересмотрел эту позицию, снял приведенную фразу из «Основ ленинизма» и, следовательно, дезавуировал до тех пор общепринятый большевистский догмат о невозможности победы социализма в одной отдельно взятой стране29

Таким образом Радек, прибегая к эзопову языку, хотел дать понять, что, переходя на новый этап, осуществляемая сверху сталинская революция ставила целью уничтожить семь восьмых (или около того) ленинской большевистской партии — особенно старых большевиков, т. е. тех партийцев, которые неполностью принимали сталинский вариант русского национал-большевизма и сопутствующее ему преклонение перед Сталиным. Будь Ленин жив, он бы, по логике вещей, вошел в число обреченных семи восьмых членов партии. Новые аресты, которые, как полагали некоторые присутствовавшие на процессе, были спровоцированы рассуждениями Радека о «троцкистах»-''0 на «четверть» или «одну восьмую», на самом деле — и это понимал Радек — уже неизбежно приближались независимо от его слов.

Двадцать девятого января в 19-15 суд удалился на совещание, а на следующий день в три часа утра его заседание возобновилось для оглашения приговора. Все подсудимые были признаны виновными. Тринадцать из них суд приговорил к расстрелу, а четырех — к тюремному заключению. Радек и Сокольников, которые хотя и входили в «параллельный центр», но в непосредственном участии в проведении террористических и других подобных акциях не обвинялись, получили по десять лет тюрьмы. Арнольд тоже был приговорен к десятилетнему, а Строилов — к восьмилетнему заключению. Выходя в сопровождении конвоира из зала суда, Радек оглянулся на зрителей с жалкой улыбкой31. Во время предоставленного ему после процесса свидания с женой он на ее недоуменные вопросы ответил: «Так надо было»32. И Радеку, и Сокольникову суждено было прожить лишь по два года из тех десяти, к которым их приговорили. В открытых после смерти Сталина архивах зафиксировано, что они скончались в 1939 г. Радека убили специально посланные для этого в лагерь уголовники33. Жена Сокольникова, Серебрякова, исполнив предписанную организаторами процесса роль, была сослана в далекий Казахстан.

На другой день после окончания процесса «Правда» писала: «Страна приветствует справедливый приговор». И, как бы вдохновляя на создание картины публичной ненависти к Голдстейну и его «изму», описанной Оруэллом в «1984», газета сообщала о массовых митингах Москвы, Ленинграда, других городов, на которых трудящиеся приветствовали осуждение троцкистской банды убийц, шпионов, диверсантов и предателей, обрушивали проклятия на врага народа Троцкого, заочный смертный приговор которому в передовой статье «Правды» прозвучал так: «Пусть знает подлейший из подлых, неистовый враг трудящихся всего мира, яростный поджигатель новой войны иуда Троцкий, что и его не минует гнев народа»34, В Москве на Красную площадь и прилегающие к ней улицы собрали более двухсот тысяч человек, которые при 27-градусном морозе должны были продемонстрировать, что, как гласил один плакат, «приговор суда — это приговор народа». К собравшимся обратился 42-летний секретарь Московского комитета партии Никита Хрущев. Обрушив на иуду Троцкого и его банду поток брани, он заявил: «Подымая руку против товарища Сталина, они подымали ее против всего лучшего, что имеет человечество, потому что

ч

Сталин — это надежда... Сталин — это наше знамя! Сталин — это наша воля! Сталин — это наша победа!»35. Сам Сталин народу не показался.

Среди иностранных наблюдателей, присутствовавших на процессе, был и Фейхтвангер. В интервью «Правде», которое он дал в последний день процесса, писатель заявил, что суд полностью доказал виновность подсудимых, что теперь троцкизм в Советском Союзе и за рубежом сокрушен и что процесс стал важным вкладом в антифашистское движение36. Возможно, что это было сказано Фейхтвангером после второй, более сердечной встречи со Сталиным. В написанной им позже книге «Москва 1937» Фейхтвангер описывает Сталина как «самого скромного» из известных ему государственных деятелей и далее пишет: «На мое замечание о безвкусном, преувеличенном преклонении перед его личностью он пожал плечами. Он извинил своих крестьян и рабочих тем, что они были слишком заняты другими делами и не могли развить в себе хороший вкус, и слегка пошутил по поводу сотен тысяч увеличенных до чудовищных размеров портретов человека с усами — портретов, которые во время демонстраций пляшут перед глазами»37 Книга была издана в Москве большим тиражом на русском языке. Сталин, должно быть, был доволен, что «этот еврей» не стал «жидом».