Чтение онлайн

Царь, разумеется, не мог единолично принимать все важные политические решения, а если он так поступал, то и тогда находился под влиянием им же самим избранных советников. С учетом этих оговорок можно тем не менее утверждать, что в данном случае внешняя форма в общем-то совпадала с реальным положением вещей.

Высшие правительственные учреждения являлись придатками царской самодержавной власти. Так, Государственный Совет, этот законодательный орган, чьи заседания проходили за закрытыми дверями, формировался из высших сановников, назначаемых царем, и выполнял лишь консультативные функции. Только царь выносил окончательное решение, утверждая или отклоняя какой-либо закон. При этом он часто прислушивался к голосу не большинства, а меньшинства среди своих советников или действовал, не спрашивая мнения Государственного Совета. Комитет министров не был правительством в обычном смысле слова, а всего-навсего координирующим совещанием министров, полностью ответственных только перед царем, с которым напрямую и независимо от других министров имели дело по проблемам, входившим в сферу их компетенции2. Внешняя политика, например, определялась исключительно царем и министром иностранных дел или каким-либо другим лицом, с которым царь считал нужным проконсультироваться. Правительство как таковое не только не решало вопросов внешней политики, но даже и не обсуждало их. По словам Горчакова, одного из министров иностранных дел России XIX в.: «В России есть только два человека, которые знают политику русского кабинета: император, который ее делает, и я, который ее подготавливаю и выполняю». Характеризуя собственную роль, Горчаков говорил, что «он только губка, которая впитывает в себя высочайшие указания»3.

Русское государственное устройство было и бюрократическим, и авторитарным. Огромной империей — от Балтийского моря до Тихого океана — управляла из Санкт-Петербурга преданная царю бюрократия в чиновничьих мундирах. Губернаторы назначались Министерством внутренних дел и были ему же подотчетны. Вместе с подчиненными чиновниками в губернских столицах они выполняли роль представителей центральной власти. Иметь самоуправление в рамках империи народам нерусской национальности не разрешалось; исключением была Финляндия. Гражданские свободы существовали только на бумаге. Политические партии были запрещены и могли действовать только нелегально. Например, собрание, на котором в 1898 г. в Минске образовалась Российская социал-демократическая рабочая партия, проходило тайно. Все публикации подлежали официальной цензуре. Оставалась в силе внутренняя паспортная система как средство контроля за передвижением населения. Вездесущая русская тайная полиция, или «Охранка», располагала широко разветвленной сетью осведомителей, которые были ее глазами и ушами. Русская православная церковь, которой управляло государственное учреждение (Святейший Синод), представляла собой официальную религию и пользовалась соответствующими привилегиями и покровительством. По существующим правилам правительственные чиновники были обязаны посещать божественную литургию по крайней мере раз в год и официально удостоверять свое посещение.

Александр II осуществил ряд социально-экономических реформ, начав в 1861 г. с указа об отмене крепостного права. Хотя реформы бО-х годов и положили начало созданию земств (органов местного самоуправления), самодержавная основа русской политической структуры осталась без изменений. В 1861 г. Александр II в беседе с Бисмарком заявил, что конституционная система правления не соответствует русским политическим традициям. Всякая попытка ограничить самодержавную власть, утверждал он, подорвала бы веру простого народа в монарха — в «поставленного от Бога отеческого и неограниченного господина»4. Если сегодня дать стране Конституцию, заметил он по другому случаю, то завтра Россия распадется. По иронии судьбы, в тот самый момент, когда Александр II пересмотрел свои взгляды и готовился в 1881 г. даровать стране парламентскую хартию, он был убит революционерами. Этот террористический акт ознаменовал начало периода жестокой реакции и репрессий, характерных для правления Александра III. Потребовалась революция 1905 г., чтобы вырвать у несговорчивой царской власти конституционные свободы. Политические партии получили право на легальное существование, и появился в основном избираемый национальный парламент — Государственная Дума. Но и тогда Николай II пытался по-прежнему неумело и неэффективно выступать в роли «неограниченного монарха», которого Основные законы провозгласили самодержавным императором Всероссийским. Подлинный парламентский государственный порядок так и не сложился, царизм сохранил свои позиции, чтобы быть сметенным революционным ураганом, который пронесся над русской землей в 1917 г.

Но даже народное восстание подобного размаха не в состоянии полностью все переменить. Ведь и в любой новой политической системе продолжают присутствовать, например, такие глубоко укоренившиеся элементы старой политической культуры, как отношение населения к правительству. Сотни лет царского самодержавия с его официальным культом правителя постепенно сформировали у значительной части простого народа, и особенно у крестьян, монархический склад ума. А гибель, уничтожение и бегство за границу в революционные годы многих представителей и без того немногочисленных высших и средних слоев населения позволили классу крестьян приобрести еще больший вес. Следует добавить, что промышленные рабочие, количество которых быстро возросло во второй половине XIX в. (когда индустриализация в России набрала темп), во многих случаях сохранили тесные связи с родной деревней.

«Без царя земля вдова», «без царя народ сирота». В этих пословицах нашел свое отражение миф о царе-батюшке. По-разному эту же самую мысль передают многие другие старые русские пословицы и поговорки («Бог знает да царь», «Все во власти Божьей да государевой», «Богом да царем Россия сильна»)5. Совершенно очевидно, что политическая лояльность русского крестьянина связывалась не с абстрактным учреждением (государством), а с конкретной личностью правителя. Самодержавие вкупе с русским православием представлялось крестьянину составной частью того естественного порядка вещей, который (на более высоком, государственном уровне) соответствовал привычному патриархальному авторитаризму семейной жизни в деревне. (Подобные чувства в народе стали ослабевать только в самом конце царского правления.)

Крестьянин постоянно испытывал многочисленные глубокие обиды и временами был готов во всеуслышание о них заявить или даже отреагировать насилием. Но обычно он направлял свое негодование на ближайших виновников несчастья, в первую очередь на помещиков, и снимал всякую вину с самого царя. Разве не окружали царя министры и советники, которые обманывали его и держали в неведении относительно людских страданий? Так рассуждал крестьянин и вкладывал особый смысл в следующие слова: «Царь далеко, а Бог высоко». Стойкая вера в царское великодушие поддерживала в народе традиционное стремление рассказать ему всю правду, обратиться лично к нему с петициями о восстановлении справедливости. Именно в соответствии с данной традицией священник Георгий Гапон возглавил 9 января 1905 г. демонстрацию рабочих, которых повел к Зимнему дворцу с иконами, чтобы просить у Николая II реформ и заступничества. Царь не принял своих верноподданных, войска открыли огонь по шествию, и 9 января вошло в историю России как Кровавое воскресенье. Эта бойня привела к революционному взрыву 1905 г. и значительно подорвала веру в передававшуюся из поколения в поколение русскую сказку

0 царе-батюшке. Глубокий смысл данного события для воспитанного на традициях русского ума выразил Гапон трагическими словами: «Нет больше царя»6.

Мощные народные бунты, которые время от времени сотрясали Россию на протяжении всей ее истории, свидетельствуют, что даже в самые мятежные периоды крестьянин обычно сохранял лояльность по отношению к царю или, во всяком случае, к идее царского правления. Известны восстания под руководством Ивана Болотникова и других крестьянских вождей в Смутное время (1605-

1 б 13), бунт Степана Разина (1667-1671). Через столетие, во время царствования Екатерины II, вспыхнуло восстание под предводительством Емельяна Пугачева. Чернявский говорит о «царецентризме» этих повстанческих движений, подчеркивая тем самым тот факт, что они были направлены против помещиков и государственных чиновников, но под царским знаменем7 Ни один предводитель бунтовщиков не заявлял, что движение враждебно царю. Напротив, они, как правило, утверждали, что на их стороне царь или какой-либо другой член царской семьи, или же стремились убедить, будто сами являются царями.

Так, Разин уверял, что вместе с мятежниками вверх по Волге движется старший сын царя и наследник престола царевич Алексей, а Пугачев выдавал себя за царя Петра III, убитого мужа Екатерины II. Именно из уважения к этой сложившейся традиции республиканцы-декабристы8 призвали войска к выступлению от имени предполагаемого «истинного царя» великого князя Константина. История сохранила для нас и другие поучительные примеры. Когда в 70-е годы прошлого столетия представители радикальной интеллигенции «пошли в народ» и стали проповедовать крестьянам социализм в антимонархическом духе, последние заявили о многих из них в полицию. Таким образом, отсутствие в социалистической пропаганде молодых образованных радикалов идеи монарха помогает объяснить негативное отношение крестьянства к народникам. Положение изменилось лишь на рубеже нового столетия. К тому времени русские крестьяне, а также рабочие — выходцы из крестьян — стали более восприимчивыми к революционной пропаганде немонархического характера.

Примечательно, что и в рассуждениях интеллигенции на первых порах присутствовали определенные монархические тенденции, несмотря на то что для нее было характерно довольно прохладное отношение к царизму. Эта тонкая прослойка критически мыслящих русских первоначально состояла из получивших образование отпрысков земельной аристократии. Однако уже к середине XIX в. в нее стало вливаться все большее число разночинцев из числа тех немногих, которым посчастливилось получить высшее образование. Их волновал прежде всего «социальный вопрос», который до указа об освобождении 1861 г. в основном сводился к проблеме отмены крепостного права; но и здесь некоторые представители интеллигенции возлагали свои надежды на монархию как организатора этой важной реформы. Почему бы прогрессивному царю не отменить крепостное право, действуя сверху вопреки сопротивлению крепостников, которых Александр Герцен — выдающийся представитель интеллигенции 40-х и 50-х годов XIX столетия — назвал «плантаторами»? Таким образом, аболиционистски настроенная интеллигенция вместе с либеральными представителями русского общества из среды государственных служащих отдавала предпочтение не конституционной программе, осуществление которой, по их мнению, лишь усилило бы политическое влияние землевладельцев, а идее прогрессивного самодержавия. Виссарион Белинский, прогрессивный литературный критик и мыслитель 40-х годов, колебался между надеждой на всеобщее восстание крепостных крестьян и упованием на диктатуру царя, действующего во благо народа и против знати9. Писатель и критик Николай Чернышевский, в 50-е годы принявший на себя духовное руководство интеллигенцией, в 1848 г. записал в дневнике, что России нужно самодержавие, чтобы защищать интересы низших классов и подготавливать будущее равенство. Затем он добавил: «Так действовал, например, Петр Великий, по моему мнению. Но эта власть должна понимать, что она временная, что она средство, а не цель»1 °.

Проживавший в эмиграции в Западной Европе Герцен мыслил в том же направлении. Революция 1848 г. во Франции рассеяла его иллюзии и побудила пересмотреть прежнее увлечение Западом. Исходя из старого славянофильского представления о русских как об «общинном народе», он выдвинул идею о том, что русский крестьянин — это инстинктивный социалист, что мир (традиционная деревенская община в России) — это ядро будущего русского социалистического общества. Если, дескать, во Франции человеком будущего являлся работник, то в России человек будущего — мужик. И быть может, рассуждал он, именно экономически отсталой, еще не вступившей на капиталистический путь развития, но сохранившей старинные деревенские общины России предопределено самой судьбой повести весь славянский мир к социализму11. Здесь как бы еще в зародыше предстает социалистическая идеология революционного движения народников, возникшая в среде радикальной интеллигенции в конце 50-х и в 60-е годы.