Чтение онлайн

Тезис современного германского исследователя Андреаса Хиль-гера также неоправданно упрощает ситуацию времен войны:

«Мы с полной уверенностью можем утверждать, что советское руководство не поощряло уничтожения немецких военнопленных…»[635]

Установки на выборочное убийство бывших врагов исходили с самого верха.

Например, 4 сентября 1941 г. во время переговоров со Сталиным командующий Резервным фронтом Георгий Жуков рассказал, что даже не пленный, а перебежчик сообщил ценные разведданные. Сталин ответил: «Вы в военнопленных не очень верьте, спросите его с пристрастием (эвфемизм пыток. — А. Г.), а потом расстреляйте»[636].

6 ноября 1941 г. в ходе знаменитого выступления на заседании московского городского совета Иосиф Сталин открыто заявил: «Отныне наша задача, задача народов СССР, задача бойцов, командиров и политработников нашей армии и нашего флота будет состоять в том, чтобы истребить всех немцев до единого, пробравшихся на территорию нашей Родины в качестве ее оккупантов. Никакой пощады немецким оккупантам!»

На совещании с рядом партизанских командиров 30 августа 1942 г. эти установки «вождя» были повторены Пономаренко:

«Лучше всего их [немцев] использовать, как говорится, на том свете. Немцы должны дрожать от одного имени партизан… А [пленных] словаков и венгерцев тех, очевидно, следует использовать»[637].

Писатель Николай Шеремет, проведя четыре месяца в соединении А. Федорова, весной 1943 г. свидетельствовал, что партизаны действовали сообразно этим указаниям. Даже он рассматривал бывших врагов только как источник информации или потенциальных коллаборационистов: «В условиях партизанской борьбы нет возможности беречь пленных, вести уход за ними. Иногда ценного врага, которого бы на фронте сохранили и использовали, в партизанском отряде приходится расстрелять. Немцев партизаны до одного на месте уничтожают. Других национальностей часть убивают, а некоторых отпускают на волю, чтобы рассказал правду про партизан»[638]. В раз-веддонесении подпольщика АК о поведении ковпаковцев в Галиции летом 1943 г. речь идет об «избирательной пощаде»: «Немцев убивают. Установлено, однако, что девушек-немок отпускают, наказав им рассказать в Германии, что [партизаны] не борются с безоружными, так как они солдаты»[639]. УШПД безразлично относился к судьбе пленных немцев и их союзников. 15 августа 1943 г. Тимофей Строкач послал в Черниговское партизанское соединение им. Коцюбинского под командованием Николая Таранущенко радиограмму: «Вопрос с пленными решайте на месте, исходя из обстановки»[640]. До конца войны отношение партизан к немцам не изменилось. Иногда, если пленный был особенно значимым, его оставляли в живых, особенно если фронт был близок, а в остальных случаях уничтожали. В июне 1944 г. в бандеровском разведдонесении о соединении Шукаева у партизан отмечено то же поведение, о котором за год до этого писал Николай Шеремет:

«Немцев ненавидят прямо органично. Всех без разницы убивают. Мадьяров разоружают и отпускают домой»[641].

Весьма вероятно, что установки на убийства военнопленных и их реализация были вызваны желанием усилить брутализацию войны, увеличить влияние наиболее экстремистских сил в Рейхе, и, таким образом, снизить возможность компромисса между немцами и населением СССР, а также повысить лояльность красноармейцев.

Отношение коммунистов к пленным было одной из причин того, что немцы не хотели сдаваться в плен партизанам и дрались со смелостью отчаяния. Командир кавалерийского соединения Михаил Наумов описал показательный случай, произошедший в январе 1944 г. в Ровенской области: «Киевскому отряду на шоссе Березне — ст. Моквин удалось убить 22 жандармских офицеров и эвакуированных из Житомирской области комендантов… Бронебойщик выстрелил в машину почти в упор. Пуля пробила мотор, прошла в кузов, где находились офицеры и запасной бензобак. который, взорвавшись, обрызгал пламенем офицеров. Они выскакивали из машины под градом пуль, объятые пламенем. Но не растерялись. Один офицер прямо с машины долго стрелял из пулемета по партизанам, в то время, как вся одежда на нем горела. Так и сгорел с оружием в руках… Немцам все же удалось ранить 5 наших партизан»[642].

Проведение репрессий и расстрелы военнопленных нередко сопровождалось пытками — с целью устрашения остальных врагов, получения сведений при допросах, а также из-за обыкновенного садизма.

Одна из полевых комендатур доносила командованию тыловой зоны группы армий «Юг» о том, что 11 марта 1942 г. на украинско-русском пограничье в ходе упомянутого нападения на деревню Ивановка подчиненные первого секретаря черниговского обкома отрубали руки детям полицейских[643]. Можно было бы посчитать это выдумкой, если бы другие источники не сообщали о чем-то похожем. Жительница села Рудня Корюковского района Черниговской области Александра Шевченко рассказывала, что ее соседу партизаны федоровского соединения «повыкалывали глаза, страшно над ним издевались». Убитый был столяром, в начале периода оккупации сделавший для партизан отряда под командованием Балабая землянки. А потом немцы заставили его пойти в полицию, и за это его партизаны убили. Федоровцы, расстреляв в июле 1942 г. 12 человек в с. Рудня, «зубы [им] повыбивали. Сперва намучают, а потом убьют»[644]. По словам жителя села Рейментаровка того же района, действовавший в их местности командир партизанского отряда Борис Туник «был варваром. По разговорам — солили людей, шкуру отдерут — солят»[645]. О распространенности партизанских пыток писал Хрущеву литератор Николай Шеремет: «Полицейских, старост, бургомистров, которые сопротивляются, партизаны перед тем, как расстрелять, хорошо “проучат”. Особенно жестокостью отличились партизаны Федорова. Я был свидетелем, как полицаев били до крови, резали ножами, поджигали на голове волосы, привязывали за ноги и на аркане конем волочили по лесу, обваривали горячим чаем, резали половые органы»[646]. В дневнике Григория Балицкого, командира отряда им. Сталина Черниговско-Волынского соединения, можно найти подтверждение того, что и спустя несколько месяцев в этом отношении ничего не изменилось: «4 апреля 1943 г…Привели бургомистра (верного слугу немцев). Вечером его привели в штаб соединения, здесь его докончила партизанская рука. Били этого мерзавца кто чем мог, кроме этого поливали кипятком. Обед в штабе соединения. Пили водку, еще немного попало партизанской водки, которая имела крепость 96 градусов. Настроение после этого было исключительно хорошее. Поздно вечером в штабе соединения был организован небольшой концерт. Выступали партизаны с песнями и рассказами, были танцы. (…)

21 июля 1943 г… Немцев привели в расположение лагеря с тем, чтобы некоторые партизаны посмотрели на этих зверей. Сначала допросили всех… После всех разговоров я распределил немцев по ротам: там их били до смерти, а тогда закопали»[647].

Ветеран Каменец-Подольского соединения им. Михайлова Алексей Артамонов свидетельствовал о том, что партизаны сделали с бывшим немецким агентом, в свое время подставившим группу Артамонова под удар противника: «Ну, сразу, допрос, допросили как следует, так, по-партизански… Ну, после допроса, все, когда мы все узнали, мы… У нас было отхожее место, яма такая была, куда ходили по нужде, мы его туда связали — и кинули. Так он там двое суток в этом дерьме и погибал. Вот такая была концовка у него»[648].

Бывший партизан Винницкого соединения Василий Ермоленко описывал случай, когда во время боя с чехословацким подразделением в плен был захвачен 16-летний партизан. Через некоторое время он вернулся, принеся записку, объявляющую о намерении чехословаков перейти на сторону красных: «Командиром [нашего] отряда был Манюков (офицер-окруженец), ну и отдал [он этого молодого партизана] в контрразведку. А через день его расстрелял собственноручно глава контрразведки — вроде Сенцов его была фамилия. Ну, наши хлопцы пошли, его разведали: страшно было смотреть на человека, изуродованный, избитый: его там мучили, пытали… Чтобы не мудо-хаться, не тянуть, расстреляли»[649]. Позже несколько чехословаков попали в плен в указанный отряд, где на допросе свидетельствовали, что действительно хотели перейти на сторону партизан, т. е. посланец, расстрелянный мельниковскими контрразведчиками, говорил правду. В другом случае, вспоминал Василий Ярмоленко, «[немецкого] бургомистра взяли в Белоруссии — в райцентре. Так я видел, как ему горячую воду за шиворот лили при допросах. Особый отдел Мельника. А потом выяснилось, что он был советским разведчиком».

Донесение СД сообщало о факте, когда двое полицаев, захваченных партизанами на Черниговщине, спустя десять дней после пленения были найдены с отрубленными руками и головами[650]. Недалеко от Корюковки при нападении на поезд глава охранного персонала — жандарм — был живьем кинут в паровозную топку[651]. Возможно, именно об этом случае свидетельствовал, «хвастаясь» делами подчиненных, на заседании у заместителя начальника УШПД полковника Старинова комиссар Черниговского соединения им. Коцюбинского К. Таранюк[652]. По сведениям бандеровцев, один из отрядов Сумского соединения 18 июля 1943 г. в селе Розсульная Станиславской (сейчас — Ивано-Франковской области) вступил в бой с немцами: «Во время боя попал в руки партизан немецкий капитан. Его партизаны порубили на куски и кинули в бочку местного священника»[653].

Упомянем также о взятии партизанами заложников. Какой-то системы в этом не прослеживается, однако подобные факты периодически встречаются в различных документах.

На пограничье Сумщины и РСФСР 6 сентября 1942 г. группа партизан заняла село Подивотье. Венгерскими гусарами и полицаями партизаны были выбиты из села, 21 человек был взят в плен. Ночью в село вошли 15 партизан, расстреляли 3 полицейских и «утащили в лес 10 жителей, известных как дружественно настроенных к немцам. Бандиты направили послание охранной команде, что 21 взятых в плен должны быть тотчас отпущены, в противном случае 10 жителей Подивотья будут расстреляны»[654].

Воевавший на Волыни командир польско-советского отряда Николай Куницкий («Муха») вспоминал, что когда партизанам потребовалось вести переговоры с венграми, они взяли в плен старосту села (фольксдойче) с женой и детьми. Послав старосту к венграм, они предупредили гонца, что расстреляют семью в случае, если он не вернется или вернется не один. В мемуарах Куницкого значится, что староста корректно выполнил задание партизан[655].

В мемуарах воевавшего в тех же местах полковника Антона Брин-ского описывается комбинация: в начале 1943 г., решив выманить противника из райцентра, партизаны взяли в близлежащем селе в заложники старосту, заставили написать лживое письмо, с которым отправили его супругу к немцам. Оккупанты поверили перепуганной женщине и бросились на поиски партизан, которые тем временем захватили райцентр и разжились там сахаром[656].

Террористические эксцессы со стороны бывших партизан продолжались даже после окончания оккупации, что вызывало раздражение представителей партийных органов. В Черниговской области в Иваницком районе в сентябре 1943 г. бывший командир партизанского отряда Парченко самочинно арестовал 25 полицейских, старост и других бывших коллаборационистов, которых вывел в лес и расстрелял. В другом случае в с. Яблуновки Яблуновского района группа бывших партизан пришла в дом священника, не застав его дома, увела его жену и ее сестру в лес, где последние были убиты. 18 октября 1943 г. в с. Заудайки Ичнянского района бывшие партизаны Владимир Ющенко, Николай Порш и Гавриил Мозговой ночью подошли к хате, в которой проживала семья полицейского, бежавшего с немцами, бросили на крышу дома две гранаты и произвели несколько выстрелов в окно дома, в результате чего был убит отец жены полицейского, старик Павел Майдан. «В Холмском районе 25 октября с[его] г[ода] бывшие партизаны, 1-й секретарь РК КП(б)У тов. Гузяр Ф. К. и председатель райсовета депутатов трудящихся, вызвали к себе в кабинет начальников р[айонного] о[тдела] НКВД и РО НКГБ и потребовали от них выдачи бывшим партизанам целого ряда находившихся под стражей лиц для расстрела, а когда начальники РО НКВД и РО НКГБ отказались выполнять это незаконное распоряжение, секретарь райкома тов. Гузяр стал возмущаться, заявив: “Я хозяин района, я знаю, что делаю и кто вам дал право не выполнять моих распоряжений”. Тов. Гузяр также дал партизанам распоряжение — оружие органам НКВД не сдавать…»[657] Советским силовым структурам стоило определенных усилий привести в норму бывших партизан, привыкших к «лесной» жизни.