Чтение онлайн

Операция выселения протекала с истинно большевистским размахом и безжалостностью. Уже с первых ее шагов сибирское руководство решило, что разнарядка центра на высылку 25 тысяч хозяйств выглядит заниженной и не соответствует возможностям Сибири. Была запрошена более высокая квота: 30 тысяч хозяйств. Москва возражать не стала. Кулаков у нее в любом случае оставалось с избытком, а дополнительных средств из бюджета не требовалось: все расходы по переселению и устройству кулаков на новом месте предполагалось покрывать из местных источников.

Вскоре однако выяснилось, что собственных средств у властей Сибири явно не хватает и нужно искать какой-то дополнительный источник. После некоторой заминки, связанной с прояснением вопроса о ресурсах, руководство пришло к мысли, что кулаки сами должны заплатить за свою ликвидацию. В низовые организации от имени Сибкрайисполкома была разослана секретная инструкция, которая обязывала взыскивать с каждого кулацкого хозяйства в фонд выселения по 25 рублей, а также запас продовольствия, инвентаря, фуража, семян, инструментов и тягловой силы{54}.

Это требование однако осталось пустым звуком. Основную часть кулаков «активисты» уже успели раздеть до нитки, поэтому брать оказалось нечего. Пришлось с небес спускаться на землю и срочно, пока оставалось время до наступления распутицы, менять весь план.

Власти вынуждены были пойти по пути максимального упрощения и удешевления предстоящей кампании. Не сокращая нормы высылки кулаков, они решили расселить их на менее удаленных, хотя и менее приспособленных для освоения участках и на этом сэкономить часть средств по транспортировке.

Были также сокращены затраты и на железную дорогу. Это означало, что многим крестьянским семьям предстоит отправиться в ссылку своим ходом, на санях, преодолевая морозный путь в 300–500 километров.

В феврале-марте сотни крестьянских обозов, заполненных семьями, включая новорожденных и инвалидов, с остатками домашнего скарба, в сопровождении вооруженных конвоев двинулись к пунктам концентрации. Оттуда, после учета и формирования в новые колонны они направлялись в тайгу, к местам пожизненной ссылки.

Далеко не всем, кому назначено было пройти этот трагический путь, удалось добраться до цели. Высылка происходила в морозное время. Семьи передвигались на лошадях на большие расстояния, натянув палатки на сани, чтобы спасти детей от холода, так как теплую одежду у большинства из них отняли. Если сильные и здоровые могли спасаться бегством в пути, то у детей, стариков и женщин выбора не оставалось. Больше всего страдали и умирали от голода и мороза дети. Скупые свидетельства очевидцев доносят до нас отдельные факты трагедии депортации 1930 года.

Один из уполномоченных по Баксинскому району Новосибирского округа, Ведрашко, в своем отчете так описывает происходившее:

«…5 марта поднялась сильная пурга и, несмотря на это, кулацкие подводы были отправлены в дорогу… крестьяне рассказывали о жутких картинах… говорили, что были даже похороны замораживаемых детей кулаков, а в некоторых санных лежали по 3–4 замороженных ребенка. Участвуя беспрерывно в гражданской войне с 17-го по 22-й год, я не получил такого впечатления, как за эти два месяца моей работы в Баксинском районе по коллективизации и выселению кулаков»{55}.

Другой свидетель, ленинградский рабочий Иванов, весной 1930 года побывал на родине, в Тарском районе Омского округа, вблизи мест кулацкой ссылки. О своих наблюдения он пишет:

«…К высланным была приставлена охрана, которая обращалась с некоторыми очень грубо. Были случаи избиения палками. 18 мая мне пришлось наблюдать такой факт: в Екатериновском сельсовете я увидел арестованных лишенцев и между ними женщин с грудными детьми и беременных на восьмом-девятом месяце и больных стариков. (…)

Врач признал, что женщины и некоторые другие больные очень слабы от недоедания. Между ними была одна женщина с грудным ребенком. Ребенок — одни кости. Когда ему дали сырую картошку, он стал ее есть, а ему всего был один год. Я попросил здесь же, во дворе, стакан молока и дал ему, он набросился на молоко с волчьим аппетитом. Я не мог удержаться от слез.

Случай не единичный, так как высланных очень много. Были даже такие случаи, когда местные власти давали приказание, чтобы врачи не оказывали помощи лишенцам по пути следования. (…)

Подводчики, ездившие зимой возить лишенцев за болото, рассказывают, что дорога усеяна брошенными вещами, сельхозинвентарем, трупами лошадей и людей (особенно много детей)…»{56}.

Положением несчастных крестьян, потерявших всякие права и обреченных на ссылку, мог пользовать кто угодно. Не только любой замызганный «активист» имел над ними полную власть, но и для каждого желающего пограбить они представляли легкую добычу. По пути следования в ссылку многие кулацкие обозы грабились по несколько раз. Сообщали также о «частых случаях изнасилования кулачек под видом обещания не высылать, под видом освобождения их мужей от ссылке или ареста»{57}. В течение почти всего 1930 года, начиная с февраля, сотни обозов сибирских крестьян двигались к местам таежной ссыпки, куда одновременно прибывали эшелоны семей из Украины, Белоруссии и Татарии.

Общие итоги раскулачивания и депортации 1930 года были весьма внушительны. Из 76334 крестьянских хозяйств Сибирского края, учтенных ГПУ как кулацкие, было раскулачено 55426, или 72 % (на Украине 61 %). В Дальневосточном крае ликвидировали 3937 хозяйств.

Высылке по второй и третьей «категории» подверглись:

в Сибирском крае — 17525 семей, в ДВК — 537 семей, что в целом приравнивалось к цифре около 90000 человек.

В то же время из других районов страны было сослано:

в Сибирский край — 11612 семей (49801 чел.) в ДВК и рудники Алдана — 4083 семьи (21381 чел.).

Всего: 15695 семей — 71182 чел.{58}

Таким образом, за несколько месяцев Сибирь превратилась в зону небывалой крестьянской ссылки. К концу 1930 года здесь, включая Дальневосточный край, сосредотачивалось 156339 так называемых кулаков — почти треть всех сосланных по стране. Больше было только в Северном крае — 42 %.

Каковы бы ни были масштабы депортации и насильственного обобществления имущества в деревне, партия не получила ожидаемых плодов. Уже к 10 марта Сибирский край был коллективизирован на 52 %{59}. Однако крестьяне успели уничтожить огромную часть производительных сил. Размеры материального ущерба в Сибири оказались несравненно выше, чем в других регионах СССР. «Если на Украине сокращение крупного рогатого скота составило 14 %, то в Сибири — 35–50, а по некоторым округам — 60 %»{60}.