Чтение онлайн

Полное освобождение от этих бумаг, особенно после покушения на Гитлера, было бы неразумным. Как отмечал Шредер, помощник доктора Янсена, «нам следовало быть очень осторожными, особенно после 20 июля… поскольку рейх требовал от промышленников, чтобы все ликвидные авуары были открыты для военных целей. Мы не могли в этом случае пользоваться почтой. Поэтому Янсен лично отправлялся в дочерние компании и излагал суть нашей политики». Это было опасное предприятие, и они «знали, что идут на риск». Однако благодаря тонким финансовым интригам им удалось ввести в заблуждение Гиммлера. Он не понял, что затевал Крупп. Сначала это не было ясно и одному из нюрнбергских судей, который спросил, чего удалось достигнуть подобным образом. Ответ Шредера был четким: «Создав обширные банковские резервы, фирма смогла сохранить жизнеспособность». Всего было продано бесполезных бумаг на 162 миллиона и оставалось их в фирме только на 68 миллионов. От них также можно было бы избавиться. Но, по словам Шредера, «это бы слишком смахивало на пораженчество». В зале суда наступило долгое молчание, и свидетель, опасаясь, что эти его слова могут вызвать нежелательную реакцию соотечественников, выкрикнул: «Мы не были предателями!»

Множество людей, погибших за Германию в последние два года, когда Крупп возвращал свой капитал, не согласились бы с этим. (Около трех с половиной миллионов немцев было убито на фронтах; смертность среди гражданского населения удвоила потери рейха.) Однако Крупп не задавался вопросом, что о нем подумают.

Он не был предателем по отношению к своему Дому, и только это имело значение. У солдат и денежных магнатов разные приоритеты. Была и другая проблема. Альфрид и его окружение предпринимали попытки вернуть средства, которые при Густаве были заложены в Берлине, хотя подобные действия, по словам Шредера, «расценивались как подрывная деятельность и могли означать для виновных заключение в концентрационном лагере». Возможно, он сам считал это актом мужества, но для тех, кто был знаком со всей картиной дела, это звучало по-другому. Защита, основанная на том, что «необходимо было слепо повиноваться приказам», что «все законы следовало соблюдать при любых обстоятельствах», была теперь похоронена. Если сам Крупп пошел на риск попасть в тюрьму ради своего состояния, то он не мог сваливать всю вину за судьбу своих рабов на фюрера.

Пик продажи ценных бумаг пришелся на июль – август 1944 года, когда администрация концерна функционировала в обстановке контролируемой паники. После закрепления успеха союзников работа стального треста оказалась под угрозой. Альфрид опасался, что англо-американские войска во Франции положили глаз на рурский арсенал, и был прав. Разногласия внутри командования противника носили лишь тактический характер. Монтгомери, полагая, что немцы деморализованы, рассчитывал закончить дело с помощью «одного мощного удара». Эйзенхауэр предпочитал наступать широким фронтом, но решил дать шанс английскому фельдмаршалу попробовать силы в Арнхеме. Три дивизии парашютно-десантных войск должны были, по его замыслу, прорваться в Рур и закрепиться там. Игра с десантом закончилась тяжелым отступлением. Плохая погода, отсутствие должной поддержки и неожиданное появление двух эсэсовских танковых дивизий – все это вместе отбросило наступающих, а войска рейха сохранили свои позиции. С ноября союзники перешли к серии разрозненных наступательных операций, которые, как надеялся Эйзенхауэр, должны были рано или поздно позволить им войти в Рур и добиться желанной цели.

Между тем положение отца главы фирмы ухудшалось. До осени Густав, хотя и находился под наблюдением, оставался активным, однако далеко не таким работоспособным, как прежде. В конце лета Бертольд был уволен из армии и занялся пенициллиновыми исследованиями в Мюнхене. Он заметил, что отец иногда теряет нить обсуждения. Когда Урсула фон Вильмовски (дочь Тило и Барбары) в сентябре посетила фамильный замок в Австрии, Густав не узнал ее, хотя это, пожалуй, был исключительный случай. Густав обычно свободно общался со всеми визитерами, но нередко, как заметил тот же Бертольд, бывал рассеян.

А хуже ему стало в конце ноября. Гуляя в одиночестве по своему парку, бывший глава династии вдруг бросился бежать в замок. Прежде чем Берта или слуги сумели помочь ему, он поскользнулся, потерял равновесие, упал на спину и застонал. Берта помогла ему сесть в машину и велела шоферу доставить Густава в ближайшую больницу. Но Австрийские Альпы не приспособлены для быстрой езды. Дороги там узкие и извилистые, а поздней осенью еще и скользкие. Шофер потом утверждал, что он с трудом избежал столкновения с другой машиной. Как бы то ни было, он рывком свернул в сторону и резко затормозил, причем Густав, находившийся в полубессознательном состоянии, стукнулся головой о дверцу. В больнице он провел восемь недель, и там перенес приступ паралича – уже во второй раз, по словам врачей. После его возвращения в Блюнбах Берта постоянно ухаживала за ним. В марте приехал Бертольд и увидел, что на балконе сидит под присмотром лакея старый слабый человек. «Папа, мы проиграли войну!» – сказал сын, а отец в ответ вымолвил только: «Бертольд!» Трудно было догадаться, понял ли он сказанное. В таком состоянии он пребывал около шести лет. Для Бертольда его занятия в лаборатории потеряли смысл, и он решил прекратить работу в Мюнхене и вернуться домой. Когда придет враг, он будет рядом с матерью, он поддержит ее.

Клаус погиб в люфтваффе, Курт фон Вильмовски погиб на торпедированном судне в Атлантике, его отец попал в Заксенхаузен, молодой муж Ирмгард был погребен под русскими снегами, Харальд попал в плен, Густав лишился речи и движения. Члены семьи по одному сходили со сцены. Новым ударом стала таинственная гибель Экберта. В апреле 1945 года Берта получила от него письмо, что все хорошо. Однако невозможно было определить дату отправления письма. Когда наступил мир, а младший сын не вернулся домой, Берта начала беспокоиться. Только в августе один офицер, его сослуживец, написал, что Экберт погиб, и давно, еще в марте. Бертольд списался с другими однополчанами брата и уехал в Италию. Могилу брата он нашел в Сан-Марино. Это было загадкой. Сан-Марино с сентября 1944 года оккупировали английские войска. Объяснение могло быть лишь одно: во время беспорядочного огня Экберт отстал от своей роты, заблудился, забрел на территорию неприятеля и был застрелен часовым или партизанами.

Но к тому времени, когда гибель Экберта подтвердилась, такие подробности мало кого интересовали. Слишком много забот было у всех тогда, а период «ночи и тумана» для самих Круппов, казалось, закончился. Пик кризиса, по-видимому, миновал. Он пришелся на март 1945 года, когда и рейх, и фирма еще существовали. В то время все они думали о том, что произойдет в Руре. На вторую неделю марта стало известно, что войска союзников оказались уже на правом берегу Рейна (войска неприятеля не переходили эту реку со времен Наполеона). Американцы захватили железнодорожный мост в Ремагене.

Мост был захвачен 8 марта. Впоследствии, вспоминая об этом смутном времени, Альфрид утверждал, что в Эссене тревоги и невзгоды не так уж и чувствовались. По его словам, тут им «жилось хорошо, не считая того, что работа постоянно прерывалась, так как людям приходилось укрываться в бомбоубежища во время налетов». В последний раз это произошло 11 марта, через три дня после захвата моста. Во время этого налета повреждена была задняя стена стального завода фирмы, простоявшая сто тридцать четыре года, а статуя Большого Круппа была сбита с пьедестала и попала в воронку. Однако и там, по свидетельству очевидцев, первый «пушечный король» продолжал стоять, словно часовой на посту.

Объем товарно-материальных запасов чугуна и стали на складах у Круппа превышал двухмесячную норму, и при наличии достаточного количества сырья можно было произвести еще столько же. Правда, примерно две трети индустриального потенциала фирмы в других городах Германии сохранилось, но коммуникации были безнадежно нарушены. Через неделю после налета Гитлер пришел к выводу, что немецкий народ его недостоин, и издал приказ о ликвидации всех электростанций и шахт. Шпеер был в шоке, Крупп посмеивался. В Эссене эту «работу» уже и так сделали англичане. Конечно, бомбы не повредили глубоких шахт, но уничтожили насосы, что привело к их затоплению подземными водами. Теперь никто не мог выйти на работу в шахту без риска утонуть. Новый приказ гауляйтера об эвакуации предприятий утратил реальный смысл, но Крупп завизировал его и вывесил у себя в кабинете («Приказ есть приказ»). Фриц Туббезинг был назначен ответственным за все административно-хозяйственные функции, и из своего кабинета (находившегося над кабинетом Альфрида) удивленно взирал на опустевшие разрушенные заводы. Как он признавался впоследствии: «За тридцать лет работы в фирме я не помню, чтобы здесь была такая мертвая тишина».

Приближение мира должно было бы принести облегчение рабам Круппа. Их привезли сюда для работы, которая теперь потеряла смысл. Однако их не оставили в покое. После провала контрнаступления в Арденнах положение невольников даже изменилось к худшему. Частью охранников овладело своего рода бешенство. Чувствуя близость конца, они находили «козлов отпущения» в людях, отданных им во власть. К концу зимы, когда снежный покров на улицах достиг двух футов, украинок в нетопленых бараках будили в четыре часа утра, поливая их ледяной водой. Заключенных, мужчин и женщин, избивали резиновыми шлангами, и побои стали обыденной реальностью.

Об этом добровольно свидетельствовали многие рабочие и служащие фирмы, которых всегда возмущала жесткость охранников. Они давали показания в присутствии человека, который мог дать или не дать им работу и пенсию после ухода войск союзников из Рура. Свидетели были согласны в том, что бесчинства охранников возрастали по мере того, как передавали новые сообщения об отступлении вермахта. Их озвучивал комментатор геббельсовского официального радио Ганс Фрицше. Его программы так и анонсировались в газетах: «Говорит Ганс Фрицше» – и его имя было известно в Германии очень хорошо. Ему верили, и, когда он напророчил «гибель богов», что для немцев означает конец света, все поняли, что так оно и есть. И отклик был почти рефлекторный, но у каждого свой.