Чтение онлайн

Ганс Франк в Нюрнберге напоследок сказал: «Пройдет и тысяча лет, но эту вину не снимешь с Германии». Его слова стали чем-то вроде эпитафии «тысячелетнему рейху», но самые беспомощные жертвы рейха не имеют никакой эпитафии. В Бушмансхофе нет памятника, как нет его и на кладбище. Поскольку детские могилы находятся в самой темной его части, то им больше всего подошли бы последние слова Гете: «Света! Побольше». К тому же, хотя немцы повсюду очень заботятся о могилах, об этих захоронениях не заботится никто. Пройдет время, и, пожалуй, даже память о них изгладится.

Рабы Круппа были далеко от дома, но то же самое можно было сказать и о его родных. Это было время неслыханного хаоса – даже Тридцатилетняя война 1618–1648 годов не уносила из дому так много немцев. Кульминация наступила в последнее лето войны, когда смерть подкралась к фюреру в его собственном «Волчьем логове». С этого времени народ его, голодный и напуганный, уже не будет никогда занимать такого широкого «жизненного пространства».

А члены семьи Крупп, прежде почти неразлучные, оказались в пяти разных странах. В Эссене оставался один Альфрид. Бертольд был штабным офицером на русском фронте, Харальд служил в Бухаресте в качестве адъютанта полковника артиллерии, Экберт воевал в Северной Италии, Густав находился в Австрийских Альпах вместе с Бертой. Переписывались они редко. Альфрид был слишком загружен управлением фирмы, чтобы еще помнить о днях рождений или свадеб или писать родным ободряющие письма. Поскольку он был главой династии, его молчание невольно влекло за собой и молчание остальных. Трудно поверить, что это – все та же некогда дружная семья, которая пять лет назад торжественно отмечала семнадцатилетие Экберта.

Даже и на германской земле члены династии были разъединены войной. Вальдтраут с мужем-судостроителем находилась в Бремене, Ирмгард оплакивала фон Френца. Бывшая жена Альфрида воспитывала их шестилетнего сына Арндта на тихих берегах озера Тегернзее, неподалеку от Мюнхена, а Барбара Крупп-Вильмовски жила в замке Мариенталь в двухстах милях от виллы «Хюгель». Как было известно остальным членам семьи, они с бароном собирали со своей земли тонны пшеницы при помощи восточной «рабочей силы». Целых полвека Барбара была известна как самая нежная, отзывчивая и бесконфликтная из всех Круппов, и потому все были изумлены, узнав, что она арестована гестапо по обвинению в измене и сидит в тюремной камере вместе с десятком несовершеннолетних проституток в ожидании суда.

Сами Барбара и Тило были поражены арестом не меньше остальных (барона также задержали). Их арест был прямо связан с событиями 20 июля 1944 года. Никто из них даже не знал о готовившемся заговоре против Гитлера, но для нацистского руководства это не имело значения. После неудачной попытки заговорщиков уничтожить фюрера в его собственном логове начался террор против офицерства, аристократов, консерваторов старого режима – короче говоря, против всех, кто с самого начала считал «австрийского ефрейтора» выскочкой и сейчас, когда дела пошли скверно, предпочел бы от него избавиться. Три виднейших заговорщика – «Карл Герделер, Иоганнес Попитц и Ульрих фон Хассель – были частыми гостями в замке Мариенталь, и этого оказалось достаточно для Гиммлера. Вина хозяев дома для него сама собой разумелась. Они вошли в число примерно 7 тысяч немцев, которых считали «соучастниками». Из этого числа 4980 человек были расстреляны, повешены или замучены.

Случилось так, что некоторые зачинщики и руководители путча были еще живы, когда многих невиновных людей уже уничтожили. Это произошло отчасти потому, что Герделеру тогда удалось ускользнуть и целых двадцать три дня водить за нос своих преследователей; отчасти оттого, что Гиммлер хотел использовать швейцарские контакты заговорщиков и поторговаться с западными державами, но также из-за недостаточной эффективности его аппарата. Сотрудникам гестапо не хватало профессиональных навыков контрразведчиков. В ведомстве Гиммлера, в Берлине на Принц-Альбрехт-штрассе, хранились досье на два с лишним миллиона «подозреваемых» немцев, но эти данные мало анализировались. Более того, заговорщики «купили» некоторых чиновников, ведающих этими данными. Один из них за три дня предупредил Герделера о готовящемся аресте. Тот немедленно скрылся. Гитлер назначил за голову Герделера миллион марок, его портреты были напечатаны на первых полосах всех газет рейха, но сам он оставался на свободе до 12 августа. Потом, в деревне Конрадсвальде, под Данцигом, Герделера случайно узнала одна женщина, и вскоре он был арестован.

На другое утро Альфрида Круппа предупредили телефонным звонком, чтобы он ехал в свою контору другой дорогой. Оказалось, что дом одного из его соседей окружен. Там арестовали важного государственного преступника. Его имя – Эвальд Лезер – явилось для Круппа такой же неожиданностью, как арест хозяев замка Мариенталь: Альфрид даже не знал, что его былой служащий и соперник вернулся в Рур. Предполагалось, что он находится в Голландии в качестве управляющего Филипс-радио, как доверенное лицо фюрера. Лезер не пытался бежать, поскольку единственные документы, подтверждающие его соучастие в заговоре, хранились в его эссенском доме и еще в сейфе Аллена Даллеса. Узнав о провале покушения, «министр финансов» обреченного теневого правительства тут же направился домой, и они с женой сожгли компрометирующие бумаги. Со вчерашнего дня он, как и его частный помощник доктор Бойш, который официально числился руководителем социальных программ у Круппов, ожидали грубого стука в двери. На другой день утром пять человек в штатском, предъявив удостоверения, ворвались в дом Лезера и устроили обыск. Отсутствие прямых улик спасло ему жизнь, но не уберегло от тюрьмы. На него и на доктора Бойша надели наручники и увезли на черном «мерседесе». Только через неделю фрау Лезер узнала, что они в Берлине, в сырой подземной тюрьме под зданием на Принц-Альбрехт-штрассе. Хотя она передавала им большие корзины с едой, организм доктора Бойша не выдержал заключения, зимой он заболел и умер. Лезер также был нездоров. Но его огромная жизненная сила помогла ему дожить до весны, когда война кончилась. У обвинителей так и не нашлось доказательств, подтверждающих их подозрения. В начале февраля Гиммлер, решив, что Герделер и Попитц ему уже не нужны, отправил их на виселицу. Лезер так и не предстал перед судом. Уже перед приходом русских в Берлин он продолжал утверждать, что ничего не знал об измене своих друзей и ему просто очень не повезло. Это была ложь, но ему поверили.

А вот Барбара действительно ничего не знала о заговоре, и сотрудники гестапо могли доказать обратное только с помощью лжесвидетельства. Когда Барбара предстала перед нацистским «народным судом», ее для начала спросили, отчего она не вступила в национал-социалистскую благотворительную организацию. Она ответила, что предпочитает действовать через церковь. Вызвали одну из сорока горничных замка, и та показала под присягой, что 17 июля ее хозяйка сказала: «Если бы Гитлер завтра умер, вся Германия возрадовалась бы». В конце лета 1944 года этого было достаточно, чтобы повесить кого угодно. Выходило так, что одна из внучек Большого Круппа будет казнена за измену. Потом вдруг судьи снова вызвали горничную Барбары и спросили, почему, услышав такие возмутительные речи за три дня до покушения на фюрера, девушка не донесла об этом властям сразу. Ведь тогда графа Штауфенберга можно было бы схватить прежде, чем он пронес свой чемоданчик с бомбой в Вольфсшанце («Волчье логово» – ставка фюрера). Сама свидетельница, таким образом, попала под подозрение. Перепуганная девушка тут же отказалась от своих слов. Через некоторое время Барбару освободили. Крупп так прокомментировал освобождение своей тетушки: «Умный прокурор и здравомыслящие судьи вернули ей свободу». Однако весьма вероятно, помог ей сам Альфрид. Германские «народные суды» были далеки от здравомыслия и поступали согласно здравому смыслу только после вмешательства могущественных сил. Трудно поверить в их добросовестность. Оправдание Барбары можно объяснить лишь тем, что хозяин виллы «Хюгель» употребил свое влияние и вмешался в дела юстиции.

Тило не был настоящим Круппом, и обвинения против него носили более существенный характер (например, данные им Густаву в 1937 году гарантии, что Лезер верен партии). В его случае «народный суд» повел себя по-другому. Правда, никто не смог доказать, что он участвовал в покушении на жизнь Гитлера. Однако это был человек старой императорской Германии, который, хоть и считался верным членом партии, все же не мог стать истинным национал-социалистом. Он писал письма с критическими замечаниями по адресу СС, однажды пытался помочь еврею. После долгих допросов Тило обвинили в том, что он знал о заговоре 20 июля, а также в проведении светского богослужения в протестантской церкви и в требовании лучшего обращения с иностранными рабочими. Он во всем этом «сознался». Суд исключил его из партии и отправил в концлагерь Заксенхаузен, где за три года погибло около 100 тысяч человек. Берта, которая знала о положении Тило от Барбары, решила послать ему со своим шофером и дочерью барона продуктовую посылку (трудно сказать, как она себе представляла жизнь концлагерей). Дочь Тило передала посылку охранникам у ворот. Он ничего не получил. Зимой положение Тило стало очень тяжелым. Ему было уже почти шестьдесят лет, и прежде он не знал лишений, а тут этот холод – невероятно, что он выдержал. Но худшее было впереди. Когда войска Жукова уже приближались к лагерю, представитель швейцарского Красного Креста упрашивал начальника лагеря передать в его ведение Заксенхаузен. Начальник, штандартенфюрер Кайндель, отказался. Вместо этого он построил 40 тысяч заключенных в две колонны и погнал их куда-то под проливным дождем. Тех, кто не поспевал за остальными, расстреливали на месте. Врач из Красного Креста, все-таки следовавший за ними, насчитал на первых четырех милях 20 трупов, все с пулей в голове. Только через десять дней колонны были перехвачены американскими войсками. После того как барона выкормили и возвратили к жизни, он поклялся, что никогда не забудет «этого преступления и позора немецкой нации». В своих мемуарах он впоследствии писал: «Для меня стало совершенно ясно, что Германии пришел конец».

Для людей, владеющих информацией, это было ясно уже с тех пор, как союзники высадились в Нормандии – за шесть недель до покушения на Гитлера. Вот почему так много видных людей связали себя с заговором. После провала этого покушения спасти рейх было уже невозможно. С этого времени любая неудача несла личные несчастья множеству семей, и семья Крупп не была исключением. Унижение, пережитое Барбарой, было первым ударом, заключение Тило в концлагерь – вторым. Третий последовал в ночь на 27 августа 1944 года. Понимая, что наступлению русских сопротивляться бессмысленно, румынский король Михай с марта вел секретные переговоры с СССР. Было решено, что поражение вермахта в Бессарабии станет сигналом к выходу Румынии из Оси и присоединению ее к Объединенным Нациям с объявлением войны Германии. 25 августа король выполнил эту договоренность. Войска фюрера попали в ловушку, и через двое суток среди офицеров, захваченных в плен, оказался Харальд фон Болен унд Хальбах. Он назвал советским победителям свое настоящее имя, они же, не придав этому должного значения, отправили его в лагерь для военнопленных вместе с тысячами других немцев. Очень скоро он понял свою ошибку. Пропагандисты противника применяли против Геббельса его же методы; они оценивали пленных с позиций марксистской идеологии и особенно интересовались немецкими промышленниками, наживавшимися на войне. Имя Крупп в этом смысле звучало как символ. Прошло немного времени, и какой-то эрудированный комиссар понял, что перед ним – ближайший родственник Альфрида Круппа. После того как Харальда перевели в другой лагерь, он решил именоваться Боленом, отпустил бороду и стал ожидать репатриации. И дождался! Весной большую часть пленных услали в Россию, а в Румынии оставалось около 500 больных ветеранов вермахта, и среди них обер-лейтенант Болер, как он теперь себя именовал. В мае его посадили на поезд, идущий на родину, и он добрался до Одера, однако был опознан немецкими коммунистами, которые передали его союзникам. После этого русские отправили его в Москву, в тюрьму для политических преступников. Там на него очень быстро собрали огромное досье, и потянулось одиннадцатимесячное следствие.

Между прочим, русские обвиняли Круппов в том, что они исходили в своих действиях из собственной выгоды, прикрываясь патриотизмом. Как обычно бывает у коммунистов, их обвинения в чем-то носили преувеличенный характер, а их пленник едва ли разбирался в подобных проблемах. Однако определенные основания для таких обвинений были.

Для Альфрида, занятого организацией военной промышленности, главная задача тогда состояла в том, чтобы обеспечить платежеспособность фирмы. Есть некоторые (не очень веские) свидетельства, что оружейный магнат создал что-то вроде негласного союза для определения послевоенной экономической политики, причем сделал это в августе 1944 года, через три недели после покушения на Гитлера и еще до пленения Харальда. Один французский двойной агент сообщил сотрудникам американской военной разведки, что в тот день в страсбургском отеле «Ротесхаус» собрались представители Круппа, Мессершмитта, компании «Фольксваген» и других крупных заводов. Француз, который там, по его словам, присутствовал, рассказывал, что они планировали начать коммерческую кампанию, рассчитанную на период после капитуляции, и найти иностранные кредиты для послевоенной Германии.

Независимо от того, насколько достоверны указанные сведения, известно, что концерн Круппов уже создал свой тайный план финансовой деятельности, более опасный, чем инициатива с иностранными кредитами. Если бы фюрер узнал об этих действиях, это очень дорого обошлось бы виновным. Но альтернативой было банкротство фирмы. В 1942 году Густав накопил на 200 с лишним миллионов марок государственных облигаций рейха. Эта гора бумаг составляла значительную часть наследия Альфрида, и теперь ему предстояло избавиться от них. С другой стороны, необходимость возмещения ущерба от бомбежек требовала новых финансовых средств. Как писал по этому поводу доктор Янсен, «мы должны настолько укрепить наше финансовое положение, чтобы после окончания войны смогли бы восстановить цеха за счет собственных средств. Поэтому освобождение от ценных бумаг фюрера началось с первых дней правления нового Круппа». Другие помощники Круппа считали эту линию правильной.