Чтение онлайн

Однажды летом 1952 года в этот памятник старины вторгся совершенно неподходящий гость, некто Бертольд Бейц, продукт «экономического чуда». Тридцативосьмилетний сын банковского кассира, он теперь имел собственных кассиров. Когда началась война, Бейц избежал армии, будучи менеджером нефтяного месторождения в оккупированной Польше. После войны, поскольку он не был членом нацистской партии, ему дали место в страховой службе английской зоны. Не зная дела, которым занимался, Бейц ловко блефовал, нанимал на работу страховых агентов из числа бывших нацистов и наконец стал генеральным директором большой страховой компании «Германия-Индуна». Красивый, общительный, он восхищался американским образом жизни, говорил на американском жаргоне, увлекался джазом и был очень доволен, что конкуренты именовали его Американцем. Он демонстрировал неприятие немецких традиций и любил употреблять словечки вроде «о'кей». В Эссене его привлекла мастерская Шпренгера, у которого Бейц хотел заказать 9-футовую обнаженную фигуру для административного здания «Индуны», чтобы потрясти старых жителей Гамбурга. Во время ужина в «Эссенерхофе», за любимым угловым столиком Альфрида, Бертольд и предложил гостю познакомиться со своим знаменитым братом, и тот сказал: «ОК!»

Бертольд и не подозревал, что таким образом закладывает мину замедленного действия под здание, которое пережило кайзера, фюрера, две мировые войны, две оккупации и Нюрнбергский процесс.

В Мелеме переговорщики из Лондона, Вашингтона и Парижа «шантажировали» Круппа (по его выражению), требуя, чтобы он отказался от привилегий, которые считал своим наследственным правом. Они не всегда скрывали свои чувства, и однажды кто-то из адвокатов Круппа проворчал: «С немцами обращаются как с черномазыми». Крупп тогда же потребовал, чтобы сэр Брайан возвратил 370 произведений искусства, которые, как ему доложили слуги, были вывезены с виллы «Хюгель». Вскоре значительную часть действительно возвратили, что свидетельствовало о быстрой перемене в настроениях союзников.

К сентябрю 1952 года основные условия будущего договора были согласованы.

Братья и сестры Альфрида, а также его племянник Арнольд (сын погибшего Клауса) должны были получить по 10 миллионов марок (2,5 миллиона долларов) в виде компенсации за дивиденды от предприятий в Дюссельдорфе и Хамме, совладельцами которых они являлись. Дети Берты (кроме самого Альфрида) получали долю в доходах небольшого сельхозпредприятия близ бельгийской границы, где когда-то потерпел фиаско Густав. Капитал Харальда был депонирован до его возвращения из русского плена. Согласно законам, выработанным союзными оккупационными властями, все угольные и стальные компании в Германии выводились из-под контроля Круппа. Сам он мог заниматься своими автомобильными, локомотивными и судостроительными предприятиями. За потерянные заводы и дивиденды ему полагалась компенсация в 70 миллионов долларов.

Это решение вызвало за границей не меньший резонанс, чем пересмотр дела Круппа. Министр иностранных дел Англии Иден в палате общин вынужден был отвечать на множество неприятных вопросов и запросов. Он возложил вину на лейбористское правительство, которому, по его словам, принадлежала идея компенсации. Иден заявил, что законы союзников предусматривают не конфискацию имущества, а штрафные санкции. Министр также заверил, что правительство ставит целью не допустить того, чтобы Крупп тем или иным способом снова вложил деньги за проданное имущество в угольную и стальную индустрию. Крупп не отвечал на это прямо, но велел своему представителю Хардаху сделать заявление, что такое решение союзников «нарушает немецкую конституцию, элементарные права человека и свободу торговли». В Англии это заявление снова вызвало шум. В «Дейли миррор» появилась полемическая статья Дж. Камерона «Шавки войны воют о справедливости». В палате общин Дэвис заявил, что компенсация, да еще в таких размерах, семье, которая всячески содействовала Гитлеру, «вызывает оторопь». «Если Крупп был обвинен в применении рабского труда и в грабежах, то разве не лучше было бы вернуть часть этих сумм пострадавшим?» – восклицал Дэвис.

Пустой вопрос. У некоторых из потерпевших тоже были юристы, но, к сожалению для них, они не годились для целей «холодной войны». Зато для этих целей можно было использовать индустрию Круппов и германское общественное мнение, и дело кончилось тем, что после четырехмесячных проволочек договор о фирме Круппов обрел окончательную форму. Круппу воспрещалось производить сталь и сплавы, «за исключением небольших количеств для нужд предприятий, находящихся в собственности Альфрида Круппа»; однако, согласно листу дефиниций, производство его лучшей стали марки «видиа» – «как алмаз» – не считалось частью стальной индустрии. Угольные шахты Круппа в Бохуме передавались акционерным обществам, которые могли, на известных условиях, продать их иностранным собственникам. Основная часть стальных заводов, шахт и рудников передавалась под управление АО «Хюттен унд Бергверке Рейнхаузен». Капитал этой компании составлял в то время свыше 20 миллионов долларов, а ее владельцами являлись немцы: экс-канцлер Ганс Лютер, Герберт Любовски, а также Карл Гец, банкир без нацистского прошлого. Они имели право продажи акций «независимым лицам» в течение пяти лет; покупателями не могли быть Крупп, члены его семьи и «лица, действующие от их имени». Сотрудники фирмы Круппа имели право работать на этих так называемых «отчужденных предприятиях» и могли приобрести не более 10 процентов акций этой компании.

Альфрид и после этого оставался мультимиллионером. Он имел право получать 25 процентов с бывших угольных шахт, в то время 2 324 000 долларов. И после «децентрализации» фирмы его состояние оценивалось в 140 миллионов долларов. Конечно, это был уже не тот сказочно богатый магнат, каким он был во времена Третьего рейха. Казалось, после подписания соглашения 4 марта для него не было способа вернуть былую экономическую мощь династии.

Но вопрос не такой простой. От собственных журналистов немецкая публика узнала то, что ускользнуло от внимания зарубежных корреспондентов: «Подписанное соглашение не содержит никаких обязательств воздерживаться от производства оружия в будущем». Это странное упущение породило много догадок об истинных мотивах партнеров Круппа по переговорам. Другой лазейкой было, по сути, вышеприведенное добавление о производстве «видиа», то есть если прочесть это буквально и в целом, то получалось, что Крупп, даже не имея сырья, может производить столько стали, сколько ему нужно; просто он должен покупать болванки у других фабрикантов и поручать умным юристам составление контрактов. Конечно, это была бы увертка. Но ведь любой человек, если его самого обзывают «военной шавкой», а с его сотрудниками «обращаются как с неграми», едва ли упустит случай надуть своего обидчика. А Альфрид всегда был мастером уверток и маневров. Он понимал, что союзники сейчас не принесут ему большого вреда, и был уверен в одобрении со стороны немцев, а потому мог трактовать Мелемский договор так, как считал нужным. Не существовало юридических норм, прямо предписывающих продажу конкретных предприятий с аукциона, а иностранцам они могли быть проданы только по «приемлемой для обеих сторон цене».

Между тем статус боннского государства становился все более независимым. В немецких газетах появлялись материалы с резкой критикой Мелемского соглашения. Один из юристов Круппа, участник переговоров, назвал это соглашение «клочком бумаги», а другой заявил, что «вынужденное обещание не есть обещание». В Руре уже действовала не прежняя международная администрация, а администрация Европейского объединения угля и стали. Канцлер в связи с этим сложил с себя прямую ответственность за выполнение подобных соглашений. Верховным комиссарам оставалось только требовать «железных» личных гарантий от самого Круппа. Они объявили канцлеру, что сдержать данное слово – личный моральный долг Альфрида. Сам он заявлял в то время в различных интервью, что намерен выполнять свои обязательства. Однако находились скептики. Один из его собеседников Ян Кэльвин отметил после разговора, что, по словам Круппа, «в документе есть статья о том, что он может быть пересмотрен с согласия союзников». Он сам видел в этом, как теперь известно, возможность обращаться с заявлениями о расширении прав хоть каждый день. В то время смысла этого намека не поняли. Журналист Янг из агентства Рейтер считал, что верховные комиссары «искренне верили» Альфриду. Мягко сказано. Фактически они пошли на устное соглашение. Это может показаться невероятным, но 4 марта Альфрид даже не присутствовал в Мелеме. Он был со своей новой женой на одном из швейцарских курортов, предоставив подписание договора кому-то из своих помощников.

Теперь Альфрид хотел полностью возродить свою империю и считал, что нашел для этой цели подходящего человека – Бейца, которого ему рекомендовали Бертольд и Шпренгер. Они быстро подружились и часто вместе катались на лыжах в Сен-Морице, не разговаривая о делах. Но однажды на них буквально свалилась Берта Крупп, уже точно последняя женщина в Европе, которую можно представить себе в лыжных ботинках. Когда сын отлучился по каким-то делам, она принялась искусно расспрашивать Бейца о его карьере, а позднее познакомилась с его матерью, Эрной Штут. По словам Тило фон Вильмовски, это знакомство было идеей самого Альфрида, который доверял интуиции своей матери. Эти встречи происходили еще до подписания Мелемского соглашения по концерну. Однажды вечером 25 сентября 1952 года, когда Альфрид, Вера, Шпренгер и Бейц с женой Эльзой сидели в баре «Времена года», Альфрид вдруг пригласил Американца прогуляться, несмотря на то что на улице моросил дождь. Они бродили до полуночи, оба промокли. Наконец, Крупп, по-видимому удовлетворенный результатами беседы, сказал: «Я думаю, мы сработаемся» – и предложил Бейцу переехать в Эссен, чтобы помочь восстановить фамильную фирму. Сам Крупп впоследствии объяснял это тем, что ему нужен был новый человек, со свежим взглядом, не зашоренный, как можно более свободный от «стальных» стереотипов. Он нашел такого человека почти случайно.

Бейц потом смеялся: «Честно говоря, я думал, он позвал меня, чтобы попросить взаймы». Конечно же он был удивлен предложением и попросил у Круппа несколько дней на раздумья. На самом деле ему просто нужна была информация. Обратившись к своему приятелю, газетному магнату Акселю Шпрингеру, Бейц попросил у него досье на фирму: факты, цифры, лица, даты. Все внимательно изучив, он дал Круппу утвердительный ответ, но с оговоркой: «Если меня отпустит правление». Директора страховой компании не пожелали отпустить Американца до окончания контракта. Срок его истекал через год, и Бейц по телефону сообщил Круппу, что готов будет перейти в его администрацию с ноября 1953 года.

Владелец-изгнанник формально возвратился в свою «столицу» 12 марта 1953 года, через восемь дней после заключения Мелемского договора, через восемь лет после своего ареста и через сто лет после того, как король Пруссии Фридрих-Вильгельм IV выдал его прадеду патент на производство бесшовных стальных колес, ставших эмблемой фирмы.

Альфреду шел тогда сорок второй год, Альфриду сейчас – сорок шестой, и от того Большого Круппа было очень много в нынешнем хозяине концерна. Когда он ехал по улицам Эссена в своей спортивной машине, кто-то крикнул в толпе, показывая на памятник старому Круппу: «Снять с него бороду и усы – и будет вылитый господин Альфрид!»

Газеты назвали въезд Альфрида в город праздником, да так оно и было. По обе стороны дороги выстроились полицейские концерна, сдерживая напор людей. Дети махали флажками с тремя кольцами, женщины бросали букеты под колеса автомобиля и делали реверансы на глазах у изумленной Веры. Альфрид слегка кивал в ответ на приветствия ветеранов фирмы, но в глубине души он был тронут. У главного управления обер-бургомистр, бывший кузнец Круппа, произнес речь в честь возвращения самого знаменитого гражданина его почти 700-тысячного города.