Чтение онлайн

Этому служению Густав посвятил также состояние жены и собственную драгоценную честь и, будучи столь занятым человеком, уделял необыкновенно много времени дальнейшему укреплению своих связей с нацистами. Его деятельность нередко была для них жизненно важной. Как и остальные промышленники, Густав позаботился, чтобы его рабочие все до единого вступили в германский трудовой фронт, и вычитал из их еженедельной платы членские взносы. Как председатель фонда Гитлера, он должен был вести постоянную переписку с Мартином Людвигом Борманом, и, когда промышленники заявили, что не сумеют перевести свои предприятия на военные рельсы, не сократив взносы в фонд, Крупп передал им предостережение Бормана: «Фонд должен быть немедленно пополнен четырьмя миллионами рейхсмарок, – если их не внесут добровольно, то они будут получены в принудительном порядке». Не скупился Крупп и на жесты в добрых старых традициях фирмы. Подобно Большому Круппу, Густаву нравилось посылать главе государства тщательно отполированное парадное оружие. Он разработал особый церемониал торжественного осмотра «Гусштальфабрик» виднейшими нацистами и руководителями вермахта, как, например, Геббельсом, Герингом, Риббентропом, Гиммлером, Гессом, Нойратом, Бломбергом, а также для правителей дружественных Германии держав, в частности для японских консерваторов и Бенито Муссолини, которого сам Гитлер в сентябре 1937 года водил по крупповскому заводу.

Все это было отголоском былых традиций фирмы. Но в личном отношении Густав в своем старании заслужить милость Берлина заходил гораздо дальше двух «пушечных королей» – своих предшественников. Стремясь стать членом нацистского клуба, он добивался своей цели, не пренебрегая ничем. Он, например, пожертвовал 20 тысяч марок на нацистскую пропаганду, которую Розенберг вел в других странах, и поставил своих представителей за границей на службу германской шпионской сети. Связным между ними и Берлином был Макс Ин, член нацистской партии и глава одного из крупповских отделов. Начиная с октября 1935 года всем иностранным фирмам, бравшим лицензии на патенты Эссена, предлагалось сообщить Ину подробные сведения о количестве выпускаемой ими продукции. Подчиненные Ину инженеры с помощью этих данных определяли промышленный потенциал возможных противников, включая США, и пересылали свои оценки в Берлин.

Нацисты не остались в долгу перед Круппом. В 1935 году, когда торговцы Густава превратились в шпионов, ему стукнуло шестьдесят пять лет. 7 августа адмирал Редер писал на виллу «Хюгель»: «От всего сердца хотел бы выразить вам мои искренние поздравления… Я с благодарностью вспоминаю, как неимоверно много вы сделали для флота империи, и столь же огромную благодарность приношу вам за то, что вы отдаете всего себя делу переоснащения флота и предоставляете для этого в наше распоряжение ваши заводы». (Густав, никогда не забывавший, что он был всего лишь принц-консорт Берты, ответил: «Моя жена приносит Вам огромную благодарнасть за Ваши сердечные поздравления и добрые слова, она в полной мере отвечает Вам тем же. Добавлю к этому выражение своего самого искреннего уважения, остаюсь – «Хайль Гитлер!» – искренне Ваш, Крупп фон Болен унд Хальбах».) Пять месяцев спустя Геринг закатил в Берлине самый грандиозный бал Третьего рейха; огромный оперный театр был заново отделан белым атласом, более миллиона марок израсходовано на торжественное мероприятие. Крупп, нацепивший на себя все свои драгоценные награды, был среди самых высокопоставленных гостей на этом тщательно организованном приеме.

Теперь уже дрязги со Шмиттом были забыты. Фюрер, любивший придумывать новые звания, назначил свояка Густава барона фон Вильмовски управляющим директором Национальной компании шоссейных дорог, учрежденной для разрешения проблем, которые должны были возникнуть в связи с мобилизацией. Густав же и Альфрид стали «лидерами военной экономики», ответственными за мобилизацию промышленности в случае войны. Гитлер также любил, чтобы ему приносили клятвы верности, и 6 февраля 1937 года он потребовал, чтобы Круппы, облеченные новыми полномочиями, подписали бумагу, которую он называл «декларацией о политической позиции»: «Настоящим объявляю, что я полностью придерживаюсь национал-социалистской государственной идеи и что я никоим образом не причастен к деятельности, направленной против интересов народа… Я осознаю, что в случае любых моих высказываний или действий, которые могут быть расценены как вызов национал-социалистской государственной идее, я могу ожидать, в дополнение к преследованию по закону, своего увольнения с поста руководителя военной промышленностью».

Когда этот документ в имевшейся у Альфрида копии зачитывался на Нюрнбергском процессе, председательствующий в суде вдруг прервал чтение и сказал: «Я этого не понимаю». Это было действительно трудно понять иностранцу. В любой другой стране бизнесменам не нужно было клясться в том, что они не будут делать того, чего, по-видимому, делать не намерены; требование официального обещания, что они не будут этого делать, рассматривалось бы как оскорбление. Но Круппы дали такое обещание безропотно, и впоследствии Густав изыскивал новые возможности выразить свое почтение. Одна из них выдалась в том сентябре. За год до этого он присутствовал на съезде нацистской партии, в мечтательном трансе следя, как штурмовые отряды идут парадным шагом на стадион под все громче звучащую песню «Die Fahne hoch» («Выше знамена») и замирают неподвижно в безупречных строевых порядках под длиннейшими знаменами со свастикой. Густав каждый год старался посещать это мероприятие, но кому-то в семье нужно было присмотреть за заводами, поэтому на этот раз он послал Альфрида и Клауса. После того как они вернулись на виллу «Хюгель», их отец написал Мартину Борману; письмо обнаружилось восемь лет спустя среди вороха бумаг в рейхсканцелярии. Извиняясь за свое отсутствие на собрании, Густав с гордостью докладывал: «Двое наших сыновей вернулись из Нюрнберга глубоко взволнованные. Мне очень приятно, что они получили такое колоссальное и запоминающееся надолго впечатление. По собственному опыту в Нюрнберге я знаю, что только там можно в полной мере понять цели и мощь движения, и поэтому мне вдвойне приятно за те основы, которые заложены для наших сыновей».

Дни рождений всех своих фашистская элита всегда праздновала с большой помпой. Так, в день рождения Густава Гитлер наградил его золотым партийным знаком, так что по гражданским наградам он занял в Третьем рейхе первое место. Чтобы достойно ответить на подобную милость, Круппы усердно работали по вечерам, придумывая подарок к пятидесятилетию фюрера. Плодом их труда явился весьма интересный предмет меблировки – стол, который Густав и Альфрид торжественно преподнесли своему фюреру 20 апреля 1939 года на его вилле в Баварии, в Берхтесгадене. В отличие от переписки между Круппом и Борманом, которой предстояло стать исторической ценностью к тысячелетию рейха, подарок не пережил бомбардировок военного времени. Однако фотографии презентации сохранились, а газета «Крупп нахрихтен» в номере от 15 мая 1935 года содержит восхищенное описание этого стола. Он сработан из темного дуба, инкрустирован свастиками и железными крестами из крупповской стали «эндуро КА-2», а крышку украсили цитаты из «Майн кампф». Он был с секретом. Если нажать на двух львов из нержавеющей стали, крышка поднималась, открывая отполированный до ослепительного блеска металлический барельеф, изображавший «Гастгоф цум поммер» – убогий постоялый двор в австрийском городке Браунау-ам-Инн, где появился на свет сын Алоиса Гитлера, урожденный Шикльгрубер (это событие произошло за год до официального представления Фрица Круппа Вильгельму II). Хотя, как правило, фюрер не любил никаких напоминаний о годах своей юности, столик явно привел его в восторг. Он стал пританцовывать и затем, в этой своей женоподобной манере, выставил бедро, упершись в него левой рукой и вскинув правую в нацистском приветствии. Густав не позволял себе часто улыбаться, но на этот раз он хихикнул; на выцветших фотографиях он выглядит как моложавый старый карлик. Совсем другое впечатление производит Альфрид. Высокий и мрачный, в плотно облегающей одежде, которую его эсэсовцы превозносили за деловитость; на снимке как раз тот момент, когда он с серьезным видом наклонил в поклоне голову и щелкнул каблуками.

Трудно установить конкретные взаимоотношения между Альтендорферштрассе и Вильгельмштрассе в 1930-е годы. Со времен войны целое поколение немцев уверилось в том, что Густав стал беспомощной жертвой событий и «теперь просто действовал как исполнительный орган воли, не знавшей границ», что его единственной альтернативой было бежать из рейха, а он не мог этого сделать, потому что «с этого корабля никто не сходит на берег». Все гораздо сложнее. Было возрастающее влияние Альфрида. Была Берта, которой, в конце концов, принадлежало дело и которая, несмотря на ее убежденность, что она выше фюрера, оставалась стойкой патриоткой. Наконец, сам Густав постоянно видел перед глазами пример Альфреда Круппа.

Запавшие глаза первого «пушечного короля» вспыхнули бы при виде выпуска газеты «Эссенер альгемайне цайтунг» от 30 марта 1938 года с обзором по поводу 15-й годовщины трагического эпизода Пасхального воскресенья. Незадачливый лейтенант Дюрье представлен там садистским монстром, который набрал своих солдат из французских тюрем для уголовников и вместе с ними злорадствовал при виде тел белокурых детей арийцев. Все-таки Альфред сопротивлялся бюрократическим инструкциям из Берлина, и, хотя едва ли то же можно сказать о Густаве, Дом Круппа не всегда склонял колени перед волей Гитлера в 1930-е годы. Это важный момент, так как он показывает, что семья крупнейшего промышленника Германии могла воспротивиться нацистам и делала это безнаказанно. Установив этот факт, можно заключить, что Круппы – отец и сын – пошли по тому пути, который выбрали сами. Нет никакого сомнения, что у них была свобода выбора. Несмотря на то что вооружение сулит большие прибыли, концерну приходилось смотреть дальше надвигающейся войны. Поэтому тяжелая промышленность никогда не отказывалась от выпуска продукции невоенного назначения. Несмотря на сильные возражения из Берлина, Фирма продолжала производить паровозы, сооружать мосты. Геринг приходил в главное управление с намерением переубедить Густава и ушел ни с чем. Члену правления он с горечью сказал: «Вашему тайному совету из стариков больше подходит заниматься ночными горшками, чем пушками». В 1938 году кабинет в Берлине при поддержке фюрера выдвинул ультиматум Круппу: завод «Крава» должен прекратить производить грузовики и перепрофилировать все конвейеры на производство танков, а в Киле должны забыть про все, кроме военных кораблей. Густав на оба требования ответил отказом. В столице воцарилось зловещее молчание. Затем правительство, пытаясь сохранить лицо, потребовало, чтобы программа строительства жилья для крупповцев была свернута, а вместо этого должны быть построены цеха по выпуску военного снаряжения. И опять ответ Круппа был отрицательным. В течение двух лет, начиная с 1936 года, он даже настаивал на том, чтобы оставить в списке платежной ведомости одного еврея, инженера-электрика по имени Роберт Валлер, который работал у него уже двадцать лет. После «ночи разбитых стекол» 9 – 10 ноября 1938 года, когда были осквернены синагоги и на евреев устроили охоту, инженеры – коллеги Валлера – потребовали его уволить. Густав неохотно согласился, но велел выплатить Валлеру денежное пособие за восемь месяцев.

Есть такое едкое выражение: «У каждого нациста – свой любимый еврей». В данному случае своим упрямством Крупп демонстрировал независимость; но это не означает, что он против антисемитской политики правительства. Сначала Густав, а потом и Альфрид (причем сын – в гораздо большей степени) извлекали выгоду из устранения конкурентов-евреев и приобретения ценной еврейской собственности по договорным ценам. Поистине Дом Круппа продолжал пожинать плоды маленькой, но символической «ночи разбитых стекол» через двадцать лет после смерти Гитлера. На волне погрома Гитлер велел Герингу созвать собрание нацистских лидеров, чтобы «раз и навсегда» разрешить «еврейский вопрос». Сохранился стенографический отчет этого собрания:

Выступил Геббельс, отмечая, что «новые, разнообразные возможности появились для практического использования мест, где стояли синагоги». В некоторых городах хотят воздвигнуть новые здания, в других разбить парки, в третьих устроить автомобильные стоянки. Евреи должны платить за это. Однако у некоторых святынь такие толстые стены, что их можно сровнять с землей только серией взрывов, что создаст неудобства для арийских соседей. Может быть, их можно перестроить в музеи. Одна такая синагога стояла в деловом районе Эссена. Четверть века это массивное величественное здание было центром городской еврейской общины. После войны, после того как Альфрид был освобожден из тюрьмы, древнееврейские надписи остались на стенах снаружи, но современный архитектор перепроектировал внутреннюю часть здания. Перед воротами красуется надпись «Industriform»; внутренние помещения использовались для выставки крупповских изделий, именно так, как того желал маленький доктор Геббельс.

Величайший грабеж Круппа во время первых фашистских захватов 30-х годов был совершен после вторжения в Австрию, и человек, осуществивший его, был не кто иной, как Тило фон Вильмовски, благовоспитанный свояк Густава. Густав терпеть не мог быть причастным к боевым действиям. Он спешно уехал для поправки здоровья на воды. Тило фон Вильмовски, как старший из пяти членов исполнительного комитета правления, должен был включиться в работу. Он уже был вовлечен в дело, поскольку очень интересовался историей семьи своей жены. Просматривая старые документы и расшифровывая прихотливый готический почерк Альфреда Круппа, он, к своему приятному удивлению, обнаружил, что «Берндорфер металлваренфабрик», нынешний крупнейший металлургический завод Австрии, был в свое время, в 1843 году, основан братом Альфреда Германом. Барону показалось непонятным, как это между Берндорфом и Эссеном нет никаких связей.