Чтение онлайн

На исходе дня на связь вышел начальник штаба 22-й танковой бригады подполковник Н. Г. Веденичев. Он сообщил: ранен комбриг Ермаков, которого пришлось отправить в госпиталь за реку Гжать. Андрей Лаврентьевич тут же приказал взять командование бригадой на себя и продолжать наступление.

За четыре дня упорнейших боев 6-й танковый корпус перемолол немало живой силы и техники немцев, разрушил крупные оборонительные узлы за Гжатью, но и сам понес большие потери. Наступательные бои на Ржевском выступе давно превратились в позиционные. Стало ясно, что дальнейшие наступательные бои могут погубить остатки корпуса. Это поняло и командование 20-й армии. В ночь с 3 на 4 сентября генерал М. А. Рейтер отдал приказ сдать боевые участки стрелковым дивизиям, а корпус отвести на исходные позиции [100] .

Совершив марш в Коптеловские леса, Гетман рассчитывал на то, что ему удастся полностью восстановить боеспособность корпуса. Корпусные мастерские работали круглосуточно, ремонтируя разбитую технику. В бригадах не хватало не только танков, но и личного состава. В ближайшие дни ожидалось пополнение.

Только эти ожидания оказались напрасными. Обстановка на фронте резко изменилась. К западу от города Зубцов, в район населенных пунктов Сохатино, Мартыново и Михеево, немцы начали стягивать крупные резервы, танковыми и пехотными соединениями контратаковали войска 31-й армии. Надо было не только укреплять оборону, но и пресечь попытки противника завладеть инициативой на этом участке фронта.

7 сентября 1942 года 6-й танковый корпус был переброшен к Зубцову и поступил в оперативное подчинение командования 31-й армии. Гетман был вызван в штаб армии для получения новой задачи.

Командарм В. С. Поленов и начальник штаба В. А. Глуздовский, ставя Гетману задачу, требовали, выдвинув корпус в район населенных пунктов Старый Березуй — Гнездилово, войти в прорыв, который осуществляли 164-я и 180-я стрелковые бригады, и, развив успех, теснить противника, не допустить его отхода от Ржева в южном и юго-западном направлениях [101] .

Наступление началось 9 сентября. Гетман беспокоился: удастся ли ослабленным в прошлых боях частям выполнить поставленную задачу? Но, когда на КП поступили сведения о том, что захвачены населенные пункты Белогурово и Зубарево, успокоился. Часто в ходе боя нарушалась телефонная связь, и начальнику связи майору П. Г. Софьину приходилось посылать на линию своих людей для устранения неисправности. В это время связь с частями поддерживалась по радио. Если же танки уходили далеко вперед и дальность действия радиостанций прекращалась, Гетман писал командирам короткие записки, которые доставлялись на передовую офицерами связи.

На второй день танки и мотопехота подошли к деревне Михеево. Немцы основательно укрепили ее, и первые атаки положительных результатов не дали: не хватало ни артиллерии, ни авиации. Таких средств в распоряжении командира корпуса не было, а бой нарастал с каждым часом.

«За этот небольшой, но важный в тактическом отношении населенный пункт сражались части двух танковых и мотострелковой бригад, — писал позже командир корпуса. — Это объясняется тем, что все они после месяца с лишним непрерывных кровопролитных боев были немногочисленны. Немало воинов корпуса пало смертью храбрых в жестоких схватках с врагом, многие получили ранения и были эвакуированы в госпитали. Потеряли мы за этот месяц и более половины танков» [102] .

Потерь в боях за Михеево было много — и людей, и техники. Деревня несколько раз переходила из рук в руки, противник постоянно перебрасывал сюда свежие силы — танки и подразделения эсэсовцев. За 10 дней боев на Михеевском плацдарме силами корпуса были разбиты лучшие силы немцев, в том числе танковая дивизия СС «Великая Германия» [103] .

Михеево пало, но в трех бригадах осталось всего 17 танков, в 6-й мотострелковой бригаде — меньше сотни активных штыков. Потери понесла и 118-я стрелковая дивизия, которая вместе с танкистами громила отборные эсэсовские войска.

В Михеево Гетман решил дать короткий отдых своим бойцам. В ходе боевых действий многие дома в деревне были разбиты, кое-где от жилых строений вообще ничего не осталось.

Машина командира корпуса остановилась у одного из уцелевших домов почти на самой окраине. На стук в дверь из подвала вылезла старуха, едва ли не единственный житель деревни, в поношенной, видавшей виды телогрейке. На вид ей было лет семьдесят пять, но военное лихолетье доконало ее совсем.

Когда старухе объяснили, что военные хотят отдохнуть часок-другой в ее доме, она засуетилась, метнулась к давно нетопленной печи, чтобы разжечь огонь и вскипятить воду для чая. Адъютант Курило все быстро устроил, но бабушка все время посматривала в сторону Якова Ляленко, приняв его за важного армейского начальника. Видимо, его чистая гимнастерка со старшинскими треугольниками на петлицах и золотая танковая эмблема на рукаве, не в пример измазанной шинели Гетмана, ввели ее в заблуждение. Да где ей, старой, разобраться в званиях, к тому же никто из военных ничем не выделялся, обращались они друг к другу по имени-отчеству.

Этот случай потом описал Яков Иванович Ляленко: «Мы заехали ночевать к одной старухе… На генерале была фронтовая здоровущая шинель, вся в глине от лазания по окопам. Курило — в накидке, а я — в гимнастерке: бархатные черные петлицы, обшитые красным кантом с четырьмя треугольниками и танковая золотая эмблема. На груди медаль. Старуха приняла меня за командира, а Андрея Лаврентьевича с Курило — за рядовых. Когда я хотел разъяснить ей, кто тут старший, генерал сказал: „Не надо ничего объяснять, пусть все так и будет“» [104] .

Так и остались ночевать танкисты у сердобольной старушки. После ужина Андрей Лаврентьевич попросил Ляленко принести баян и сыграть что-нибудь «для души». Старшина разворачивал меха баяна, бегло пробегал пальцами по перламутровым пуговкам, пробуя инструмент, затем начинал выводить какую-нибудь известную мелодию. Особенно красиво звучала в его исполнении песня «То не ветер ветку клонит…» Генерал любил ее слушать, иногда подтягивал своим низким голосом. А вот песню «Дивлюсь я на небо…», наверно, никто лучше Гетмана в корпусе не исполнял.

Надо сказать, что природа наделила всех Гетманов — братьев и сестер — хорошими голосами. В их доме пели часто, особенно во время работы. Младший брат Гетмана Степан так описывал домашние «посиделки»: «До революции в селе было натуральное хозяйство… Нижнюю одежду шили из самотканого полотна, верхнюю — из самотканого сукна и овчинных кожухов. Обувь тоже шили из телячьей кожи местной выделки или делали чуни, лапти, только не из лыка, а из веревочек.

В зимнее время, когда по вечерам все были дома, Василий кроил и шил одежду, мы с Андреем помогали ему. Мама и сестра Агафья пряли, шили, вышивали. И все хором пели, да пели так, что соседи зачастую приходили слушать под окна наше пение. У всех у нас был и слух, и голос» [105] .

Утром командир корпуса со своими спутниками прощался с гостеприимной хозяйкой. Ей оставили хлеб, консервы, пачку заварного чая. Курило подарил еще почти новую телогрейку. Старуха не знала, как благодарить танкистов, провожая, перекрестила каждого, говоря: «Сохрани тебя господь!»

Наступление продолжалось. Гетман воспрянул духом, узнав, что корпус получает в оперативное подчинение 11-ю танковую бригаду из резерва 31-й армии. Но этих сил все равно было недостаточно. Пришлось идти на такой шаг — свести оставшиеся из 22-й и 200-й бригад танки в одну — 100-ю. Это 25 боевых машин.