Чтение онлайн

Та футбольная история, как это ни странно, пришла таки к счастливому финалу. Восторжествовало известное эмпирическое правило: подчинить своей воле бушующую людскую стихию способна только сильная личность. Благодаря мужеству тогдашнего Первого Секретаря, не побоявшегося рискнуть собственным престижем, события удалось повернуть в спортивное русло. Какие слова он нашел; как добился того, что в этой кутерьме его выслушали; каким образом уговорил он всех этих впавших в детство и потерявших, казалось, всякий контроль над собой болельщиков удалиться с поля, для меня, свидетеля происходившего, и по сей день остается тайной. Но положительный итог его вмешательства был налицо: вскоре на трибунах установился относительный порядок и тысячи людей, покинув наконец стадион, устремились вниз по улице скандируя динамовские лозунги. Из повергнутого дракона наконец выпустили воздух. Несколько десятков побитых и раненых, несколько перевернутых и сожженных автомобилей, право же, лишь мелкая нервотрепка по сравнению с тем худшим, что удалось предотвратить. Но зрелище объединенной в единый кулак и изготовившейся к броску толпы мне не забыть никогда.

И вот сегодня людей на площади и прилегающим к ней улицам собралось несравненно больше, чем тогда на стадионе. Обеспечение порядка в таких условиях - особо трудная и ответственная задача. Ни одного дерзкого слова, ни одной неуместной шутки. Все должно проходить очень организовано, все участники траурного митинга должны быть проникнуты одной-единственной мыслью. Мыслью о невозвратимой тяжкой утрате, обязавшей всех только одному - работать на своем рабочем месте лучше, больше и энергичней. И не дай бог если мысли людей потекут в каком-то ином, все равно каком, но ином направлении - неприятностей не оберешься. Впрочем, для беспокойства вроде не было серьезных основании. На лицах у людей действительно была написана скорбь. Здесь не только выполняли гражданский долг, здесь прощались с человеком, которого любили и ценили.

Итак, митинг открылся ровно в полдень. Ораторы говорили долго, нудно и однообразно. Речи выступавших несколько различались по уровню эмоциональной экспрессии, в зависимости от того к какому литературному клану принадлежал выступавший. Поминали заслуги и награды покойного, поминали его преданность делу коммунизма и чуткое отношение к способной молодежи, отмечали его высокие качества человека и гражданина, помянули и о его близости к народу, и о высокой вере в его счастливое будущее. Конечно, соболезновали родным Писателя. Тридцать три раза было употреблено слово "талант", семь раз слово "гений", один известный литературовед даже назвал покойного "великим кормчим". В общем, на мой взгляд, речи эти были слишком утомительными и откровенно слащавыми. Сотни тысяч скорбящих терпеливо дожидались завершения торжественной части, - этого неизбежного зла, порожденного самыми добрыми намерениями. Наконец в три часа пополудни процессия, которую возглавили члены ЦК и правительства Грузии, медленным шагом тронулась по проспекту Руставели. Маршрут был предусмотрен следующий: площадь Республики - проспект Руставели - площадь Ленина - улица Кирова - улица Чонкадзе - Мтацминда. Это было так символично... Гроб несли по главному проспекту Тбилиси, носящему нетленное имя великого поэта Грузии. И я, затерявшись в толпе Одинаковых, шагал вместе со всеми. Издалека я мог видеть только черную точку гроба, невнятно колыхавшегося где-то вдали, - вот так я и Писатель вновь оказались бесконечно далеко друг от друга. Не знаю, что со мной приключилось, но мне вдруг стало скорее весело, чем грустно, и я ничего не мог с собой поделать. Солнечное небо сияло надо мной, голубое и глубокое; легкий ветерок подбадривал меня, и я неожиданно ощутил прилив энергии и сил. Моя судьба отныне в моих руках, - отчего-то подумалось мне, - Писатель ушел навсегда, и я наконец остался один на один со стихией. Обратного пути нет, я обязан взять над ней верх, и я сделаю это. Жаль, что моему могущественному покровителю никогда больше не суждено полюбоваться глубоким голубым небом у себя над головой; он более не порадуется ни легкому ветерку, ни тонкой шутке, но я сохраню о нем память. Это был великий человек. Упрямец, идеалист, ретроград - но великий. Пусть он, слишком уж уповая на свою прозорливость, плохо читал в моей душе, но все же он подступился к разгадке ближе других. И взамен я постараюсь стать достойным его духовного завещания, смысл которого открыт лишь мне одному. По мере сил и возможностей, постольку - поскольку. Но ведь это все же лучше, чем ничего. Я ведь мог бы просто наплевать и забыть, до призраков ли прошлого в нашем деле. Но я не хочу забывать. Все-таки я обязан этому человеку слишком многим. Писатель будет жить в моем сердце пока оно бьется, и думай я иначе, мои туфли не топтали бы сегодня этот асфальт. Человеком больше здесь, человеком меньше - в отличие от людей на трибуне стадиона, здесь никто не обратил бы ни малейшего внимания на мой уход. Тоже мне, великая честь - превратиться в одного из Одинаковых. Но я иду за гробом, иду смиренно, иду из уважения к личности Писателя, личности которая стала для меня легендарной. Иду, так как из из жизни ушел хороший, честный, добрый человек. Иду, потому что в глубине души убежден: он был чище, красивее, сильнее, лучше меня. И еще потому, что я ему должен и никогда уже не смогу вернуть ему этот долг.

Оставив позади широкий проспект пенные барашки людского моря вторглись во владения тесных улочек Сололаки и неустрашимо устремились наверх - по направлению к Пантеону. Море разделилось на многочисленные речушки - резвые и не очень, - и резвым повезло больше: только им было суждено окружить Пантеон заводями скорби. Моя же обмелевшая речка застряла где-то на полпути к месту последнего отдохновения Писателя. Подойти к нему поближе не было никакой возможности. Оставалось только терпеливо дожидаться окончания церемонии и последующего отлива. А пока меня обрекли на длительное стояние посреди молчаливых и незнакомых мне людей в почтенном отдалении от Пантеона. И это после стольких часов траура. У меня начали отчетливо побаливать ноги, но... Невольно я задумался о бренности всего земного. Ох, какие высокие требования предъявлял Писатель к своим избранникам. Мне вспомнился длинный список этих требований, стало и смешно, и грустно. Ведь таких людей нет на свете, и в недосягаемости - вся прелесть идеала. Неужели к концу своего века этот умный старик вознамерился перехитрить жизнь? Если так, то он переоценил свои силы. Что убило его? Наступившее разочарование в моих способностях? Сознание бесплодности своих усилий? Невозможность повторить себя в самых близких ему людях? Тщета и суетность жизни? Начисто испепелившая ему нутро ненависть к конформизму? Может в эпилоге он почувствовал, что не в его власти контролировать поступки такого сложного человека как я? Может он признался себе в том, что неосмотрительно отдал мне больше, чем должен был предложить? Может животный страх неминуемого провала нашей затеи ускорил его кончину? А может всего понемножку? Он не скрывал от меня, что угнетен. Угрызения совести отравляли ему последние дни. Он горько сожалел о том, что жизнь не дано прожить заново, не мог простить себе темных пятен своей биографии, но и сдаваться без борьбы не хотел. Вот и попытался вылепить из меня, благо именно я подвернулся ему под руку, существо по образу и подобию придуманного им идеала. Как-то раз он признался мне, что считает конформизм миллионоглавой гидрой, с которой он мечтает поступить так же, как мечтал поступить Нерон с римским народом, добавив, что он всегда пытался победить эту гидру, но, в конце концов, она его одолела. Как он оплошал! Ведь это невозможно - уничтожить конформизм, да еще силой оружия. Каждый человек в некоторой степени конформист, и тогда пришлось бы истребить всех, в том числе и антиконформистов типа Писателя, ибо их антиконформизм - тот же конформизм с малообязывающей приставкой "анти". По сути дела, этот их хваленый антиконформизм - та же фронда, неприятие к любым организованным формам борьбы за вполне светлые идеалы. К оружию? Ради бога! Я готов сражаться. Но не против конформизма, не против миллионоглавой гидры без партийной принадлежности. Я член Коммунистической партии Советского Союза и люблю определенность во всем. Писатель - пройденный этап. Хорошо пройденный, но все-таки пройденный. Я кланяюсь, низко кланяюсь ему в ноги, но... пришли иные времена, взойдут иные имена. Но не на людях, конечно же не на людях. На людях я остаюсь все тем же последовательным антиконформиетом, но себе-то я обязан говорить правду. КОНФОРМИЗМ НЕВОЗМОЖНО ИСТРЕБИТЬ. Лучше уж служить вполне определенному и достойному делу - делу коммунистического строительства. Все эти мысли, мысли сумбурные и во-многом противоречивые - противоречивые, ибо в душе что-то протестовало против них, - колотились о мою черепную коробку в течении всего моего вынужденного стояния на солнцепеке, достаточно, кстати, неприятного, ибо в этот час солнце жгло не то чтобы немилосердно, но все же достаточно надоедливо. Но вот, появились наконец первые признаки отлива и наша речушка потекла вспять. Траурная церемония исчерпала себя и я воспрял духом.

Чуть позже, когда мне удалось выбраться из толпы и помчаться домой с четким намерением немедленно принять очищающий горячий душ, мне стало как-то не по себе. Писатель покинул нас, и этого стенаниями не поправишь, но что это я за человек, если даже в такие минуты умудряюсь спокойно рассуждать о дальнейших путях моей карьеры?! Вот если бы я мог хоть чем-нибудь ему помочь... Во всем виновата толпа, все эти Одинаковые, да едва ли половина из присутствовавших на похоронах читала его книги, - злился я на себя и других. Захлопнув за собой дверь, я быстро разделся и закрылся в ванной. И только потоки горячей воды смыли злобу прочь.

А так все прошло гладенько и спокойно. Толпа рассосалась будто ее и не было вовсе, море обмелело, петушковый дом когда-нибудь будет снесен. Люди возвратились домой. Кое-кто вернулся к теплому очагу, любимым книгам, привычным наслаждениям; кое-кто - к пресному ужину, постылой жене, нудной тянучке. Был человек - и нету, что тут винить других в конформизме. Небось, возвращаясь с иных поминок к себе на Перовскую, Писатель тоже позволял себе выкурить любимую сигарету перед сном, как же - привычка. А привычка - дело святое. Эх, как легко осуждать других и как трудно их по-настоящему понять...

X X X

... Право, никак не могу отделаться от впечатления, что нации ведут себя как дурные, вздорные люди.

– Женщины или мужчины?

– Как взбесившиеся домохозяйки. Апофеоз мещанства.

– Ну, ну. Эк вы хватили. Ради красного словца еще куда ни шло. Впрочем, если вдуматься, вы не так уж и далеки от истины. Но мы отвлеклись. Ваша миссия, многоуважаемый товарищ, к излишнему философствованию не располагает. На это у вас, батюшка, и времени-то хватать не должно. Сия роскошь нынче доступна лишь сибаритам. Однако, вернемся к нашим играм. На чем же мы остановились?

– На визите Малапарте к Больцману.

– Вот, вот. На визите Малапарте к Больцману. Ваше мнение?

– Заслуживает внимания.

– Пристального внимания, многоуважаемый, пристального! Мало радости доставит нам итало-австрийский пакт. Не говоря уже о чехах и венграх.

– Согласно информации Мальцева до пакта еще очень далеко. Может стоило бы немного выждать. Не окажет ли наш демарш обратного воздействия на события? Я опасаюсь...

– Информация Мальцева... Его источник Брансмауэр. Довольно надежный, кстати говоря, источник. Кроме того в нашем активе известное вам донесение нашего военного атташе, та статья в "Вашингтон Пост" и... Нет, нет. Я скорее опасаюсь, не запоздали ли мы. Впрочем, я и не собираюсь спешить с демаршем. На данном этапе "тихая" дипломатия вроде сулит больший успех, но если упустим момент... Роль пассивного наблюдателя может привести нас к пассивному сальдо. Если итало-австрийское сближение будет продолжаться такими же темпами, то скоро я и гроша ломаного не дам за австрийский нейтралитет.

– Да, вы правы. Пожалуй, опасно оставаться в стороне.

– Вы летите завтра в десять, не так ли?

– Совершенно верно. Лазарев ждет.

– У моря погоды... Надо предполагать, основная тяжесть переговоров придется все-таки на нас с вами. Так. Ну что учить ученого Будьте осторожны с Причарди. Хитрая лиса. Провокация против "Платонова" его рук дело.

– Только ли его?

– В основном. Как мне сообщили, министр не имеет к этому делу прямого отношения.

– Кстати, что с кораблем? Получили добро в конце концов?

– Да. Вчера "Платонов" пришвартовался в Неаполе. Но Лазареву пришлось поздно вечером сходить к Бертело.

– Можно ли считать, что инцидент с "Платоновым" исчерпан?

– К сожалению, нет. Войти в акваторию еще не означает выйти из нее. Вам, как главе делегации, следует проследить за тем, чтобы "Платонов" выпустили из Неаполя в целости и сохранности. Предупредите Малапарте, что вся ответственность за намеренное обострение отношений ляжет на Рим. Одного Лазарева там может не хватить. В связи с инцидентом правые вчера освистали в сенате Бертело, а неофашисты даже обещали подложить "Платонову" мину при выходе из гавани. Если с "Платоновым" случится что-то нехорошее, нам придется укладывать чемоданы. У Малапарте и Больцмана окажутся развязанными руки и... В общем, мне трудно в деталях предвидеть нашу реакцию на нарушение австрийского нейтралитета, но то, что она будет очень жесткой - могу обещать. В конце концов, существует Государственный договор. Но не хватало нам только конфликта в Центральной Европе.

– Можете быть уверены, гарантировать безопасность "Платонова" я потребую от Малапарте на первом же свидании. Следовательно, я прижму их к стенке завтра.

– Это - в первую очередь. Но думаю, что Малапарте упорствовать не станет. Он не посмеет подставить своего министра. Только бы полиция не оплошала!

– Кстати, что передают из Вены?

– Они встревожены. Линдер сегодня утром завтракал у Мальцева. Хвалил торговое соглашение. Долго распространялся о значении неизменного нейтралитета Австрии для сохранения европейского и мирового статус-кво. Мальцев поддакивал, но требовал гарантии. На Линдера сильно давят атлантисты. Заокеанские и свои, правофланговые от собственной партии. Но он понимает и то, что мы не будем смотреть на его флирт с НАТО сквозь пальцы. Мальцев держался твердо, Линдер ушел от него в большем замешательстве. Они знают о вашей предстоящей поездке и до вашего возвращения серьезных шагов предпринимать не станут. Ну а ваша задача - как следует обработать Малапарте. Привлечь его внимание к явной невыгоде для Италии союза с Австрией по двум, по крайней мере, причинам: попытка завлечь Австрию в НАТО поставит Рим в положение троянского коня, только вот финал может оказаться иным, чем у Гомера - это первое; и второе, - неблагоприятные для Италии исторические аналогии. Напомните-ка ему, что в свое время товарищ Муссолини ничего не смог противопоставить аншлюсу, хотя ему вовсе не улыбалось танковые дивизии товарища Гитлера на Бреннере. И если войскам НАТО несложно оккупировать Австрию, пусть даже и с согласия венских капитулянтов, то и нам несложно найти адекватный ответ. Вот когда положение Италии станет ненадежным! Зачем же играть с огнем и ставить под сомнение статус Австрии как нейтрального государства? К чему множить число горячих точек в Европе? Малапарте, как разумный человек, не сможет отмахнуться от ваших аргументов. А Бертело заявите прямо: Советский Союз не оставит без последствий посягательство на дух и букву Государственного договора, регулирующего нейтралитет и независимость Австрийской республики.