Чтение онлайн

— Ну, продолжайте свою разведывательную работу, — сказал я Федору, уходя. Он снова потянулся за своими брошюрами, когда я вышла из комнаты и направилась к лифту. На выходе из здания я показал свой пропуск дежурному прапорщику и почувствовал на себе его строгий, подозрительный взгляд, как смотрят праведники на заблудшую овцу.

Подобные взгляды всегда вызывали у меня особую реакцию; В перекрестье честных и праведных глаз стражи я всегда чувствовал свое несовершенство и должен был подавлять мощное побуждение покаяться во всех возможных и невозможных грехах и стать монахом. С некоторым усилием я подавил желание, поднимающееся из самых глубоких тайников моей много испытанной разведывательной души, и вышел на территорию, окруженную высокой бетонной стеной.

Здесь ничего не изменилось. Зима была теплая, и я слышал, как теннисные ракетки ударяют по мячу с корта. Небольшое футбольное поле время от времени взрывалось изощренными криками. За стеклянными стенами крытого бассейна мощные и не очень мощные торсы разведчиков разрезали гладкую зеркальную поверхность.

Вокруг носились косяки жирных карасей, а в фонтане лениво плавали дикие утки — гордое нововведение Крючкова, любившего любоваться идиллической сценой из окна своего кабинета. Его утки были полностью одомашнены, но горе бедняге, у которого может возникнуть невинное, но неудачное желание поиграть с ними. Мгновенно прибегал разъяренный прапорщик и публично отчитывал злодея от имени начальника службы.

Деревья вокруг фонтана были украшены мертвыми воронами, подвешенными за ноги к ветвям. Они были расстреляны по приказу Крючкова и вывешены в назидание своим собратьям, чтобы не украсть еду у домашних уток начальника разведки. Жуткий пейзаж натолкнул местных остряков на злобную поговорку: «Вот что ждет любого разведчика, предавшего родину». Они полагали, что именно такую аллегорию имел в виду Крючков, заказывая показ дохлых ворон.

Рядом находилось еще одно дорогое сердцу Крючкова сооружение: свинарник — убедительное свидетельство того, что главный разведчик СССР всецело разделял философию перестройки и особенно идею продовольственной самообеспеченности.

Осенью на кухню докладывали свинина со свинофермы, карпы и утки, внося некоторое разнообразие в обычно скудное меню в качестве одной из особых привилегий обслуживающего персонала. Но у этих маленьких радостей был и неприятный побочный эффект: неугомонный ветер постоянно менял направление. И как только ветер сменился на западный, зловоние свинофермы Крючкова тут же окутало все подворье, как острое напоминание о том, что даже призрачные привилегии имеют цену.

Узкие улочки вокруг здания, как обычно, были полны бегунов. На лицах некоторых из них лежала печать высокой ответственности за судьбу нашей Родины и всего прогрессивного человечества. Глядя на них, я вспомнил, как летом 1982 года впервые попал в разведку.: Боже мой, только представьте, какие секреты таят в себе эти ребята! Какие замечательные операции они проворачивают!

Но довольно скоро юношеский романтизм рассеялся, и лица моих сослуживцев вызывали у меня уже не восхищение, а скорее раздражение и досаду. Пелена спала с моих глаз в связи с выступлением Крючкова на одном из общих собраний. Шеф произвел фурор среди своих слушателей, когда признал, что только 30 процентов его сотрудников действительно занимались какой-либо разведывательной работой, а остальные просто развлекались. Позже я понял, что на самом деле положение было еще хуже, чем Крючков готов был признать.

Я провел в Вашингтоне всего два года и все же вернулся домой другим человеком. Сколько иллюзий растеряно, сколько, казалось бы, незыблемых стереотипов подорвано!

В голову лезли противоречивые мысли. Я мог оценить затруднительное положение Андросова. После предательства Моторина его ужаснула перспектива еще одного завода ФБР. И вот Сократ, бывший правительственный чиновник США, предлагает мне внутреннюю информацию о планах Пентагона в отношении Ливии. Невероятно, особенно если учесть, что после уничтожения сети КГБ советский шпионаж стал главной темой обсуждения в американских СМИ.

Но какое мне дело до чувств Андросова? Я думал. Если ситуация настолько безнадежна, им следует закрыть разведывательную службу и отправиться домой. Но не он. Он не планирует возвращаться домой. Он по-прежнему в бизнесе, уничтожив сеть активов, теперь пытается выведать измену. Я точно запутался. Я знаю, что невиновен перед родиной, но всем наплевать. Я должен доказать свою невиновность внутренней контрразведке. Иначе рано или поздно я разделю судьбу Моторина; они напичкают меня таблетками и заставят признаться, что я с детства агент ЦРУ, и ни один военный трибунал не станет слушать мою жалкую болтовню о том, как меня заставили дать это признание под давлением.

Мне не потребовалось много времени, чтобы найти выход из тупика. Я должен был доказать, что Сократ был подлинным. Для этого его пришлось вызвать в Москву и завербовать.

Раньше я мечтал завербовать актив для страны и для КГБ. Теперь я должен был сделать это, чтобы спасти свою шкуру.

В апреле 1987 года, когда непрошенный отпуск, к счастью, закончился и я вернулся в Североамериканский департамент, США еще не нанесли второй удар по Ливии, и это спасло меня, по крайней мере, на время. Помощь пришла и с другой — и весьма неожиданной — стороны. Я получил первую премию ТАСС как лучший иностранный корреспондент за 1986 год.

На самом деле, я никогда не уделял своим журналистским обязанностям больше времени, чем было абсолютно необходимо, чтобы смешаться с толпой чистых корреспондентов в Вашингтоне. Было почти невозможно преуспеть в журналистике так же, как и в шпионаже, поэтому мне пришлось пожертвовать своими второстепенными интересами на алтарь моей основной миссии. Но после саммита Рейгана и Горбачева в Рейкьявике я сделал обширный аналитический доклад о советско-американских отношениях, который неожиданно привлек пристальное внимание некоторых членов Политбюро. Гендиректор ТАСС Сергей Лосев вспомнил об этом и сделал меня лучшим корреспондентом года.

Теперь Лоссев был возмущен моим внезапным отзывом из США. Он ожидал, что я останусь в вашингтонском бюро ТАСС еще как минимум на два года, и высказал свое мнение моему начальству в разведке. Потом он вызвал меня к себе в кабинет в Москве и сделал мне предложение: «Брось службу и пойди в мой отряд. Не пожалеешь, поверь мне. Примерно через год я тебя отправлю обратно в Америку».

Не было причин сомневаться, что именно так и произошло бы. Лосев был членом Совета Министров и человеком слова. Я был благодарен ему за заманчивое предложение, но без долгих раздумий отказался. «На переправе лошадей не меняют», — сказал однажды Эйб Линкольн, а я привык прислушиваться к хорошим советам. Я уволился из ТАСС навсегда.

У сотрудников Североамериканского департамента, где я теперь находился, было очень мало времени. После недавней высылки сотрудников КГБ из США в наших резидентурах царил полный беспорядок. Московский штаб не успел координировать их деятельность. Каким-то образом между чтением газет и зарядкой мы умудрялись скоротать рабочие часы. Ежемесячные партийные собрания с моментами черного юмора вносили комическое облегчение в унылую атмосферу скуки.

На одном из них генерал Андросов провозгласил: «Наша кадровая политика должна быть ясной и однозначной. Нейрохирурги нам не нужны, но и откровенных идиотов нам тоже не надо. Наш идеал — прохожий, но прилежный оперативник».