Чтение онлайн

На большой перемене Котька уже освоился и чувствовал себя так, будто и не уходил отсюда на каникулы. Он вымазал мелом всю доску, рисуя на ней хату под соломенной крышей, прыгнул несколько раз через парту, выменял у Яшки Тиктора за два карандаша австрийский патрон. Со мной и Маремухой Котька не разговаривал. А на другой день к нам на парту, как только окончился третий урок, подсел конопатый Сашка Бобырь.

– Хлопцы, помогите!
– прошептал он, оглядываясь на соседей.

– А что?
– спросил Оська.

– Хлопцы, слушайте, - взмолился Бобырь, - у Котьки есть мой "бульдог". Он принес его в класс. Я подсмотрел, он показывал Тиктору. Хлопцы, я вам за то дам дроби, у меня есть целый фунт дроби. Только помогите, хлопцы!

– А где же Котька?
– спросил, вставая, Маремуха. Его глаза загорелись. Он вышел из-за парты.

– Наверх побежал, наверх!
– с волнением ответил Бобырь.

Он так волновался, что даже его веснушки побагровели.

Мы нашли Котьку в конце пустого коридора третьего этажа. Он шел из уборной к нам навстречу, заложив руки в карманы.

– Котька, послушай!
– дрожащим голосом остановил его Сашка Бобырь.

– Чего тебе?
– насторожился Котька.

– Котька, отдай "бульдог"!
– сказал Бобырь.

– "Бульдог"?
– встревожился Котька.
– У меня его нет!

– Не обманывай, есть!
– прохрипел Бобырь.
– Он у тебя в кармане.

И в ту же минуту Котька прыгнул назад к окну. Наперерез ему бросился Петро и закричал:

– Хватай его за ноги!

Хорошее дело - хватай за ноги! Но ведь это не так просто, как думает Петрусь. Котька размахивает ногами так быстро и сильно, что подойти к нему невозможно. Спиной он отталкивает Маремуху, но тот крепко сжал Котькины руки и не отпускает. Григоренко кряхтит от злости, мотает головой, но вырваться не может.

– Да ну, хватай! Дай ему леща! Что вы боитесь!
– подбодрил нас Петрусь.

В эту минуту мне удалось поймать Григоренко за ногу. Я крепко ухватил его за ботинок и потянул изо всей силы к себе. Бобырь понатужился и швырнул Котьку на пол, под самую печь, к ногам Маремухи. Теперь Григоренко нам не страшен. Сейчас мы его обыщем!

– Пустите, сам отдам, - сквозь зубы прохрипел Котька.

– Отдашь?
– сидя верхом на Котькиных плечах, недоверчиво переспросил Бобырь.

– Отдам... Ей-богу, отдам, - пообещал Григоренко.

– А ну, пустите его, хлопцы!
– приказал Бобырь и вскочил на ноги.

Не очень охотно мы выполнили это приказание. Помятый, взъерошенный Котька, не глядя на нас, медленно поднялся и отряхнул со штанов пыль. Потом он полез в карман и неторопливо вытащил "бульдог". Это был очень хороший револьвер - новенький, блестящий: видно, из него стреляли очень мало.

Бобырь даже облизнулся.

– Ну, дай сюда, - попросил он, протягивая свою длинную худую руку.

– Дать? Что дать? Что ты хочешь?..
– крепко сжимая рукоятку "бульдога", удивленно спросил Котька.

– Револьвер!
– простонал Бобырь и протянул навстречу другую руку.

– Револьвер? А, дудки!
– И с этими словами Котька, размахнувшись, вышвырнул его в открытое окно.
– Нате!
– злобно прошипел он, и в эту минуту внизу, на площади, хлопнул револьверный выстрел.

Вот так штука! Это, видно, выстрелил, ударившись о камни, Сашкин "бульдог". Мы присели. А вдруг пулей убило кого-нибудь на площади? Маремуха попятился к лестнице. А Котька, одернув рубашку, злобно улыбнулся и спросил:

– Получили? Фигу с маком?

Только сейчас мы пришли в себя, поняли, как ловко обманул нас Григоренко.

– Ты... ты... к папе захотел?
– выкрикнул, заикаясь, побледневший Сашка Бобырь.

– Подожди!
– остановил Бобыря Петька.
– Побежали на балкон, посмотрим!

Мы помчались по коридору.

– Он что у тебя - самовзвод?
– догоняя Бобыря, с сочувствием спросил я.

– Ну да, самовзвод...
– жалобно ответил Сашка.

Мы осторожно выглянули с балкона на улицу. На площади пусто.

Желтые листья валяются на камнях. На самом углу гимназии, под тем окном, из которого только что выбросил револьвер Григоренко, стоит какой-то красноармеец и смотрит вверх, на третий этаж, где ветер качает обе половинки открытого окна.

Постояв немного под окном, красноармеец сунул револьвер в карман и медленно, то и дело оглядываясь, пошел прочь.

Сашка с тоской следил за каждым его шагом. Никогда уже не видать ему своего "бульдога". Да и мы все с сожалением смотрели вслед красноармейцу, а я подумал даже: "Не побежать ли за ним вдогонку?" Мне казалось, что, если бы как следует попросить красноармейца, он бы отдал нам оружие. Зачем он ему, этот маленький пустяковый револьвер с мягкими свинцовыми пульками? Ведь, наверное, у красноармейца есть наган. Но пока я думал так, красноармеец скрылся за кафедральным собором. Бежать было поздно.

Уже в классе Котька Григоренко, отойдя к учительской кафедре, погрозил:

– Мы еще с вами поквитаемся! Погодите...

– Ладно, ладно. Еще захотел? Гадюка петлюровская!
– со злостью ответил Маремуха.

В класс вошел с нотами под мышкой Чибисов, и Котька, озираясь, сел за парту.

Вскоре после этого случая от Яшки Тиктора мы узнали, что во второй трудовой школе на Тернопольском спуске в старших классах изучают какой-то новый, не знакомый нам предмет - политграмоту...

– Это про политику, наверное, - важно объяснил Бобырь.

– Откуда ты знаешь?
– недоверчиво спросил Маремуха.

– Вот и знаю... я все знаю...
– запрыгал Сашка.
– Мой старший брат посещает комсомольскую ячейку у печатников, он мне говорил такое самое слово.

– А почему у нас нет этой... как, Яшка?
– спросил Маремуха.

– Политграмоты, - подсказал Тиктор.

– Почему нет? А разве ты не знаешь почему?
– ответил Бобырь.
– Учителя не хотят, вот почему! Разве у них политика на уме? Вот пойдем пожалуемся...

– Куда ты пойдешь, куда?
– затоптался около Сашки Маремуха. За это лето он почернел и даже немного подрос.

– А в тот красный дом, что за Новым бульваром!
– смело предложил Бобырь.
– Мой брат говорил, что в том доме все начальники жалобы от людей принимают.

– Ну, в красный дом...
– испугался Маремуха.
– Зачем туда? Надо у Лазарева просить...

– Чудак, - сказал я, - Лазареву самому трудно нам помочь. Он пока один, а этих гадов, вроде Родлевской, много. Они его и так заедают.