Чтение онлайн

– Да, представь себе, мечтаю. А тебе какое дело? Что, завидки берут? – С ехидцей в голосе протянула Кикимора. И, подняв с земли гнилой сук, по своей форме напоминающий обломок рогатины, с которой в глухую старину наши предки ходили на медведя, гневно замахнулась им на Бабу-Ягу.

– Вот, как дала бы тебе этой фиговиной по твоей обрюзгшей харе!

– Что ты, что ты! – Зароптала Баба-Яга, прикрывая на всякий случай руками голову. – Не вздумай!

– Что? Страшно стало? То-то. Гляди у меня! А то так вздумаю, что мало не покажется.

Тем временем, Водяной, не обращая внимания на Бабу-Ягу и Кикимору, которые от глубоких и неистовых чувств друг к дружке, продолжали кричать и ругаться, собирал хворост и аккуратно складывал его небольшим шалашиком, напоминающим муравьиную кучу. И, когда, по его мнению, уже все было готово для разведения костра, удовлетворенный своими успехами, потирая ладони, со счастливой улыбкой на лице, как бы невзначай по-деловому, обратился к Кикиморе и Бабе-Яге:

– Ну, хватит вам трещать-то, сороки. Даст мне кто-нибудь спички или нет?

После этих слов Кикимора, забыв о ссоре с Бабой-Ягой, устремила свой гневный взгляд на Водяного.

– Бабк, а Бабк, гляди-кось, никак наша плесень плавучая насмехается над нами? – И, не дожидаясь ответа, широко раскрутив этой полу палицей-полу рогатиной, почти не глядя, метнула ее в Водяного, как будто сыграла в городки.

Но тот успел не только увернуться и отбежать, но и скрыться за густыми ветвями широко растущего кустарника, на ходу выкрикивая бранные слова в адрес Кикиморы. А сук, пролетев сколько ему положено, грузно шлепнулся в лужу, вынося оттуда целый ливень грязных брызг и прочего мусора. Тем самым, она получила большое удовлетворение. Это было видно по ее широко расплывшейся улыбке на грязном от сажи и копоти худощавом лице. Кикимора степенно подошла к тому месту, откуда пару минут назад Водяной дал деру. И, неизвестно от каких чувств, пнула ногой незатейливую постройку, оставленную, Мокрушей. И в ту же минуту шалашик рассыпался на мелкие сучья.

– Вот дубина. – Бабк, глянь-кось, дрова-то сырые. Да их век разжигать будешь – не разожжешь.

– Так-едь, апосля дождя, нешто найдешь сухих-то? – Откликнулась Баба-Яга, шурша небольшим клочком бумаги, что всегда брала с собой в дорогу для самого крайнего случая. И вот, на ощупь, рукой отыскав сухое место на бугорке под деревом, громко чиркнула спичкой о коробок и подожгла бумагу. Тут же выискивая сухие сучки среди наваленных куч сырого хвороста, аккуратно подкладывала их в огонь. Через несколько минут пламя костра осветило всю поляну, на которую безжалостно завела их судьба.

– Да-а-а-а. Однако, быстро ты управилась. Сразу видно – специалист. – Сказала Кикимора и, скинув с плеч небольшую охапку хвороста, что успела собрать по дороге, подсела к костру. – Постой-ка, постой-ка. – Неожиданно сделав серьезное лицо, Кикимора резко обратилась к Бабе-Яге. – Ты случайно, не помнишь, что там Котяра об уме-то говорил?

– О каком ышо уме? Скажешь тоже! – Кряхтя, пробурчала Баба-Яга, оттирая колени от мокрой травы.

– О каком, о каком? О моем, конечно!

– А что?

– Ну, как это, что? Он же ясно сказал, что развести костер – ума не надо.

– Так энто ж ты, надысь, сказывала.

– Знаешь, Бабка, ты меня лучше не путай.

– А я табе и не путаю. – Пожимая плечами, невозмутимо ответила Баба-Яга.

– Нет, путаешь. То, что я сказала, и без тебя помню. Чай, не глупая какая. Он-то что сказал?

– Что? – Насторожилась Баба-Яга.

– Ну, как это что?! Я говорю: чтобы развести костер – большого ума не надо. А он, плесень ты старая, мне и говорит: «Ну, тогда иди, дескать, разжигай». Это что же, выходит дело, я дура, что ли?

– А кто ж табе, голубушкя, разбереть? – Все так же невозмутимо пробормотала Баба-Яга, подбрасывая в костер все новые мелко поломанные сучья и прочий подсохший древесный хлам.

– Ну, Котяра, ну, гад! – Вскочив со своего места, перед костром замелькала Кикимора. – Я же теперь тебе всю дальнейшую жизнь испорчу. Ты у меня, сволочь, и до утра не доживешь.

– Да плюнь ты на него. – Махнула рукой Баба-Яга. Лучше скажи, куды энта наш Лешай запропастилси? Не случилось бы с им бяды какой. Вот ведь что. – И горько вздохнула.

Глава 3 «Первые откровения»

А тем временем, избитый, да изрядно потрепанный, браконьер, который в полном отчаянии и страхе пытался убежать и скрыться от погони, смиренно сидел под деревом со связанными руками за спиной и ждал своей участи. Или, как, по-простому, любил выражаться Леший: далеко не убёг. Похоже, сама судьба послала ему в лапы этого злодея, на ком можно было, наконец-то, излить весь свой гнев и негодование за все годы, проведенные в тоске и унынии среди трущоб и помоек.

– Ну, что же, давай рассказывай. – Доставая из кармана старой, оборванной телогрейки, кисет с табаком, произнес Леший.

– А чего рассказывать-то? – Дрожащим голосом пробормотал браконьер.

– Как чего? Ну, хотя бы, для начала скажи, как тебя кличут, что ли?

– Тимофеем. – Как бы моля о пощаде, жалобно произнес коротышка.

– А-а-а-а, Тимошкой, значит. – Раскуривая трубку, смачно причмокнул Леший. И, аккуратно положив кисет в боковой карман телогрейки, многозначительно усмехнулся. – Знал я одного Домового. Его, как и тебя, Тимошкой кликали. – Крепко затянувшись и выдохнув, продолжал Хозяин леса. – У Бабки нашей в «Курьих Ножках» жил. Так, оно, может, и ничего, мужиком-то был, вроде, аккуратным, но ворюга, каких свет еще не видел. Вот, бывало, зайду к Бабке, так ска-ть, на чашечку чая или, проще говоря, на блины. Чего зря воду-то хлебать, сам понимаешь. Ну, вот, значит, я и говорю: оставишь ли сумку свою с чем-нибудь, или еще чего – обязательно, сволочь, утащит. Пока мы, с Бабкой поговорим о том, о сем. Проблем-то много. Пора идти домой, в берлогу, а вещичек-то, тю-тю, нетути. Я сразу к Ваське, то есть, к Коту нашему. – Пояснил Хозяин леса, выбивая о сучок близстоящего дерева, истлевший, из трубки, табак. – Ну, естественно, спрашиваю его: «Дескать, не брал?», а он в ответ: «А на фига мне это нужно, когда у меня все есть?». Знамо дело, тогда думаю: чай, не глупый какой, что и Бабка тоже взять-то не могла, раз со мной за одним столом все это время находилась. Значит, Домовой. Больше некому. Я, его, гадину, под полом вылавливаю, а как же! И по морде! Он, естественно, орать! За что, мол! Дескать, знать ничего не знаю. Ну, я, как ты сам понимаешь, тоже не дурак, ведь. Меня не проведешь. Я ему еще, да вдогонку. Нет, а так, мужик-то вроде ничего, аккуратный был, но уж больно обидчивый. Убёг. Ну, и шут с ним. А тебе, значит, Тимоша, рыбки захотелось? Так, так. – Тяжело закачал головой Хозяин леса. – Ну и как? Съел, собака?

– Да я-то что? Не виноват я! – Чуть не плача, запричитал Тимофей. – Не по своей же воле.

– Ах, вот даже как? – Протянул Леший. – Может, еще скажешь, насильно тебя сюда затащили?

– Так и есть на самом деле, истинный крест, тебе говорю. – Закивал головой браконьер.

– Да хорош врать-то! Тьфу ты, пропасть какая. Житья от вас, дармоедов, не стало. – И, при этом, грозно ударил кулаком себя в грудь. – Какие леса загубили, халявы! Реки, пруды. Да что там говорить.

– Вот, вот. – Обиженно пробурчал Тимофей. – А на рыбаков свалили, что, мол, это они всю рыбу выловили. А, между прочим, наши предки на протяжении тысячи лет сетями гребли. И ничего. Если бы не заводы, да не фабрики. Вдобавок, колхозы со своими удобрениями, которые по весне в реки, да в пруды стекают. Я сам родом из деревни. Еще пацаном был и видел, как мужики сети ставили. Как заведут, бывало, бреднем, что, казалось, после такой рыбалки и лягушонка не сыщешь. Однако, малёк оставался. Ничего не поделаешь, таков закон природы. Это зверя можно выбить, если знать его повадки, а рыбу, чтобы переловить сетями или удочкой – кишка тонка. Помню, в позапрошлом году, был такой случай: ловил один рыбак по весне кругом – сеткой такой. И что ты думаешь? Милиция, и круг отобрала, и, к тому же, оштрафовала за каких-то пяток подлещиков. И, буквально через неделю, местный завод спустил мазут в ту самую реку. Если бы ты видел, сколько рыбы всплыло кверху брюхом, ахнул бы. Такие чушки! – Тимошка причмокнул языком. – Всю Россию до сыта накормить можно было бы. А малька! Видимо-невидимо. Миллиарды! Так, где справедливость, спрашиваю? Где она?

– Так, значит, ты деревенский, что ли? – Насторожился Хозяин леса.

– Ага. – Кивнул головой Тимофей и горько вздохнул. – Эх, сколько было дворов! За день не обойдешь. Два стада коров паслось. Одно – деревенское, другое – колхозное. А теперь? Всего-то пять домов осталось. Все в город подались.

– А что так?

– Да, понимаешь, мил-человек, все началось с того, что стали увеличивать план на зерновую культуру. Наш председатель ездил в райком и пытался объяснить, что земля больше дать не сможет. А ему говорили: «Ты что, не коммунист, что ли? Раз надо, значит надо!». Ну, что делать? Пришлось распахать луга. Ну, а отсюда и все вытекающие последствия: луга распахали, а чем коров кормить? Пришлось половину колхозного стада на бойню отправить, ну, и, естественно, не только по зерну, но и по мясу план перевыполнили. Председателю – орден, а нам, хоть в петлю лезь. Пришлось со скотиной распрощаться. А без нее в деревне какая жизнь? Вот и потянулись в город. И я уехал. А что делать? Устроился механиком в обкомовский гараж. Скрывать не буду, по великому блату. Или, проще говоря, по родственным связям. Ты не удивляйся, у нас по всей стране так живут. А деревни развалили, так и леса заросли. Мы ведь печи дровами топили. Бывало, пойдешь в лес, палки днем с огнем не сыщешь, чтобы костер развести. И реки были такие, хоть пей – сплошные родники. А сейчас на сто шагов к берегу не подойдешь: вонь, да смрад, как из канализации.