Старая театральная Москва (сборник)
Шрифт:
За своими движениями можно следить.
Четыре разных голоса!
Сухой, стучащий, словно клюка об пол, голос старой княжны.
Грубый, глухой, которым говорит тупая душа, голос бабы Акулины.
Переливчатый, полный тончайших интонаций, «интеллигентный» голос тургеневской дамы.
И юный, звонкий, озорной голос Вари, словно молодое вино бродит и звенит лопающимися пузырьками.
Можно менять голос [4] .
Это всё внешнее можно менять.
4
Дорошевич тут явно увлекается, и выдаёт за объективный факт своё впечатление. Савина не меняла голоса – и ни один крупный актёр не меняет голоса – да и хотела бы, не смогла бы, потому что голос Савиной был крайне неблагодарный инструмент. То, что было очарованием её интонаций и варианты тона Дорошевич принял за изменение голоса. Эта ошибка только подтверждает верную мысль о силе художественного «наваждения». А. К.
Но глаза?
Нет, в глаза уж глядит душа.
Утомлённые, мёртвые, глаза старой фрейлины.
Тяжёлый, тупой, как у глухих бывает, взгляд Акулины.
Глаза – море в солнечный день, каждое мгновение меняющее блеск, всё отражающее, – облачко ли набежало, лучом ли ударило, – глаза Настасьи Петровны.
И детские глаза Вари, в которые глядит душа ребёнка.
Разгоревшиеся детские глаза, полные радостных искр.
Это уже «грим души».
Это был уже не:
– Концерт Савиной на своём таланте.
Это было какое-то чародейство, волшебство, колдовство.
Четыре раза в вечер мы видели Савину и ни разу не видели Савиной.
Это уже не искусство, а какое-то:
– Наваждение.
В этот вечер колдовства изо всех превращений Савиной особый восторг вызвала:
– «Дикарка».
Тогда Савина превратилась в 16-летнюю девочку-подростка…
Превратилась фигурой, лицом, голосом, походкой, каждым движением, смехом, глазами, взглядом, – душой…
И публика её увидела, – у всего театра вырвался гром аплодисментов.
Радостных аплодисментов.
Каждая фраза вызывала восторг.
И гром рукоплесканий.
Все снова были влюблены в «дикарку».
Мы сумрачные люди.
И суровы к нашим артистам.
Сара Бернар, – Сара Бернар, которая была известной артисткой ещё тогда, когда Савиной не было на сцене, играет Жанну д'Арк.
Весь Париж бегает её смотреть.
– Ей 18 лет! – говорят все.
И никому не приходит в голову сказать:
– Позвольте, г-жа Бернар! Как 18 лет? Да вы в 70-м году, в год франко-прусской войны, были уже знаменитой актрисой?
Сколько лет актрисе?
Столько, – сколько ей на сцене.
Сколько ей можно дать, глядя на неё из зрительного зала.
Ведь, я на ней жениться не собираюсь.
Чего ж мне заглядывать в её метрическое свидетельство?
Я прихожу к театру за иллюзией.
И если мне иллюзию дают, – я получил «всё сполна».
Зритель и актёр заключают между собою договор:
– «Я, зритель, с одной стороны, и я, актёр, с другой, заключили настоящее условие в следующем:
1) Я, зритель, обязуюсь принимать Ивана Ивановича за принца Гамлета.
2) Я, актёр, обязуюсь создать иллюзию, чтобы зритель принял меня за Гамлета».
Если этого условия нет:
– «Тогда и игры никакой не будет!» – как говорится в «Детстве и отрочестве» Толстого.
Покойная Чекалова [5] играла комических старух, будучи 20-ти лет от роду.
О, О. Садовская играла старух, будучи молодой женщиной.
Это особенность таланта.
Играть молодых женщин в 60 слишком лет – это тоже особенность таланта Сары Бернар.
5
Чекалова – опереточная старуха. Блистала в некогда знаменитом опереточном ансамбле – с Зориной, Бельской, Родоном, Давыдовым, Тартаковым. А. К.
И, казалось бы, надо только бога благодарить:
– Слава богу, если у таланта есть такая особенность!
А как часто мы несправедливы к нашим артистам.
С каким злорадством стараемся мы их «старшить».
Как часто несправедливы мы бывали к Савиной.
А она в ответ на добрый десяток лет несправедливости улыбнулась.
Сыграла «Дикарку».
И как улыбнулась!
Как сыграла!
Петроний оперного партера
Интеллигентская голова на солидном, плотном, грузном туловище.
– Это наш знаменитый критик. Музыкант Кругликов.
Поджарый, весь высушенный, весь нервы, – немец-музыкант, которому я указал С. Н. Кругликова, в отчаянии схватился за голову.
– А-а! Изумительный город! Пирогов… как они у вас называются? Растегаев… блинов, икры, поросят, стерлядей! У вас всё сдобное, пышное, рассыпчатое! Любовники Малого театра, как отпоенные молоком телята! Это? Музыкальный? Критик? Это директор банка! Директор-распорядитель акционерной компании! Музыкальный? Он питается звуками? Критик? Да где же у него может быть желчь?
У него были добрые, усталые, снисходительные глаза.
В глубине которых, в самой глубине, прыгала едва заметная искорка насмешливости.
Добрая, усталая, благожелательная улыбка.
Чуть-чуть, едва приметно, ироническая.
Мягкая, несколько ленивая, медленная походка.
Он шёл в жизни медленно, не торопясь, лакомясь жизнью.
Он любил жизнь, её радости и умел ими лакомиться.
Настоящий гастроном жизни.
Заходила речь об еде, – он говорил со вкусом умевшего тонко поесть человека.
Когда в фойе театра появлялась красивая женщина, – он останавливался, разглядывал её внимательно и любуясь.
Делал несколько замечаний видавшего по этой части виды человека.
Угадывая детали, которые может угадать только знаток.
Он говорил о красотах Альп, Рейна, старинных французских замков так, что подмывало взять билет и поехать.
С упоением слушал Гайдна, Баха.
Находил, что Оффенбах:
– Гений,
в оперетке:
– Которая тоже прелестное искусство.
Серьёзный критик, смел писать, что, конечно, искусство г-жи Вяльцевой не велико, но Вяльцева:
– Явление в этом искусстве. Очаровательное. Событие!
В нём была масса вкуса.
И ни капли педанта.
Ни на грош фарисейства.
За всю жизнь он не израсходовал ни одного фигового листика.
Он был скептик, и в нём было немножко философского безразличия человека, много видевшего на своём веку.
И когда все кругом возмущалось какой-нибудь г-жой Пищалкиной, готовясь учинить над ней суд Линча: